ПРОЛОГ. Невесёлый денёк

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ПРОЛОГ.

Невесёлый денёк

Оказывается, даже в зените славы человек не прощает.

Королева Гортензия

Аустерлиц и его ликующее солнце. Ватерлоо — небо, исхлёстанное дождём. И вот, наконец, — туман, окутавший сегодня город, зловещий предвестник трагедии. У подножия бесконечной скучной серой стены, окружающей ресторан «Шартрез», что расположен между Обсерваторией и решёткой Люксембургского сада, в луже крови тело человека. Париж, четверг, 7 декабря 1815 года, девять часов двадцать минут.{1}

На погибшем простой синий редингот, скромный жилет, белый шейный платок, короткие панталоны и чёрные шёлковые чулки. В нескольких метрах валяется отлетевшая при падении широкополая шляпа. Сомнений нет: человек был расстрелян и опрокинут залпом.

Около трупа, преклонив колени, молится аббат. Несколько человек суетятся вокруг тела, спеша смочить свои платки в крови, растёкшейся по земле, или подобрать покрасневшие от крови камни. Какая-то женщина зло шепчет:

— Одним покойником больше, в их полку прибыло.

Окружающие заставляют её замолчать. Несколько зевак подходят к группе, окружившей расстрелянного.

— Думаете, это казнь?

— Здесь, где так много прохожих и проезжающих?

— Нет, они расстреливают на Гренельском поле!

Ещё слишком рано, чтобы скопилось много зевак, но всё же группка зрителей собирается.

Русский генерал в мундире, увешанном наградами, не скрывая своего удовлетворения, геройски выпячивает грудь, а англичанин, несмотря на пикеты пехотинцев и кавалеристов, без колебаний решается оскорбить погибшего: он заставляет лошадь перешагнуть через его тело. Эти постыдные действия как будто подчёркивают необратимость судьбы. Глаза покойника открыты. Кажется, игнорируя ночь, он направляется к новому свету, где чары уступают место молитвам и легенде, отрицающей смерть. Когда его расстреливали, этот человек категорически отказался от повязки. Он привык смотреть в глаза опасностям пострашнее этой! Одиннадцать из двенадцати пуль попали в цель: в правую руку, в шею, три — в голову и шесть — в грудь. Залп не дал ему закончить последнюю фразу: «Французы, я протестую против этого суда… моя честь…» Одновременно с этими словами тяжёлые свинцовые пули сделали свое страшное дело.

Храбрейший из храбрых погиб, как последний из последних. Маршал Ней был расстрелян, как подлый предатель. Да, именно об этом прославившемся человеке идёт речь. Тело, простёртое на мокрой земле, — это он, знаменитый соратник Наполеона Мишель Ней, князь Москворецкий, герцог Эльхингенский, маршал Империи, пэр Франции, обладатель Большого орла и шеф 7-й когорты Почётного легиона, кавалер королевского ордена Железной короны, кавалер ордена Святого Людовика, Большого креста ордена Христа, Большого креста ордена Обеих Сицилии, герой сражения при Березине, Ахилл из новой «Илиады», сражавшийся наперекор русской зиме. Человек, с невероятным мужеством отражавший атаки казаков, был расстрелян взводом соотечественников.

Но удалось ли погасить эту звезду наполеоновского небосвода? Как раз тогда свергнутый император, закладывая основу собственного мифа на своём скалистом островке, проронил: «Наше положение может иметь свои преимущества, траур придаёт славу». В 1804 году усилиями Наполеона Бурбоны получили мученика — несчастного герцога Энгиенского, расстрелянного во рву у Венсенского замка; Людовик XVIII расплачивается той же монетой: Мишель Ней — жертва Белого террора.

История осудит ярость ультрароялистов, пароксизм Реставрации с узостью и предвзятостью её взглядов. Многочисленные авторы вознесут образ Храбрейшего из храбрых, павшего под французскими пулями на перекрёстке Обсерватории, чтобы объяснить окончательное падение «Реймсского королевства»,[1] как назвал его Шатобриан. После этой казни некоторые либералы предпочли изгнание. А монархия возвысилась над всеми, друзьями и врагами, «как плотина, остановившая потоки крови». Примирение французов оказалось делом трудным.

В неспокойном 1815 году произошёл самый удивительный эпизод в истории Франции — полет Орла с колокольни на колокольню, до башен Нотр-Дама. Без единого выстрела под восторженные приветствия Наполеон возвращается в Париж, снова принуждая Людовика XVIII спасаться бегством. А через сто дней колокола. Ватерлоо прозвонили отходную по Империи и призвали короля* на трон его отцов. Бегство императора с острова Эльба смутило роялистов. «И хуже всего, что выглядит оно восхитительно!» — бросит Луи де Фонтан. Вторая Реставрация задыхается от переполняющей её ненависти: «Ощущения, как у человека, попавшего в бурю, который, исстрадавшись на корабле, уже стоя на твёрдой земле, продолжает ощущать качку».{2} В Тюильри жёны высших государственных сановников и придворных демонстративно носят серьги в форме виселицы; час беспощадной реакции настал. Со всей страстью роялисты охотятся за бонапартистами и террористами,[2] подозреваемыми в недостаточной приверженности лилии.

В списке жертв мести Мишель Ней является главной фигурой. «Он послужит замечательным примером!» — заявляет всегда циничный Талейран. К ультрароялистам, которые ничему не научились и ничего не забыли, присоединяются теоретики террора, требующие «режима широких преследований и эшафотов».

Какое же преступление должен был совершить маршал Ней, чтобы заслужить такой трагический конец? Роялисты не могли ему простить, что, присягнув монархии, он вновь упал в объятия Наполеона. И это после обещания Людовику XVIII посадить «Чудовище» в железную клетку — столь неловко сформулированной клятвы, которой король и не думал требовать от него.

Герцог Беррийский пребывал в ярости:

— Следует организовать охоту на маршалов, нужно убить по меньшей мере восемь из них.

Племянник Людовика XVIII, известный своей неуравновешенностью и несдержанными высказываниями, постоянно изумляющими публику, вечером в день казни Нея горделиво прогуливался в Комеди Франсез. Подойдя к нему для приветствия, некий придворный доверительно поделился:

— Ещё две или три небольшие виселицы, монсеньор, и Франция будет у ваших ног.

Герцогиня де Майе жёстко заявила: «Неправда, что именно военная слава маршала Нея предопределила интерес к нему, что объясняло бы столь глубокую память об этом человеке. Действительно, он был очень храбр, но своим военным талантом не превосходил ни одного из маршалов — более того, некоторым из них он уступал». По мнению этой аристократки, в день смерти Нея Париж оплакивал его, «как оплакивают смерть любого человека, который мог бы счастливо жить, но все признают, что он сам выбрал свою судьбу и что самое снисходительное правосудие не избавило бы его от наказания за содеянное».{3}

Сочувствие некоторых по отношению к несчастному князю Москворецкому объясняется эмоциями, связанными с самой казнью. При мысли о «распятом» Нее слезы наворачиваются на глаза. «Мой конец — это моё начало», — пророчески изрекла Мария Стюарт. Казнь, самое могучее противоядие, тебе я обязан своим искуплением! Ружья, нацеленные на мужественно открытую грудь, — дьявольская картина, скрадывающая тени, стирающая ошибки и непоследовательные действия, заставляющая услышать звуки реквиема, отголоски которого доносятся сквозь века.

В столь переменчивые времена воспоминания о славных делах маршала возвращаются в непостоянные умы и подводят общественное мнение к тому, чтобы превознести замечательную личность времён Империи, ставшую жертвой злопамятства нового двора. В коллективной памяти, как всегда склонной к преуменьшениям, осталось немало летучих фраз, отражающих чувства народа: «Реставрация отмыла Нея его собственной кровью», — говорит одна из них. «Брызги благородной крови на стенах Люксембургского дворца можно заметить на руках Людовика XVIII. Это несмываемые следы, такие же, как и на руках леди Макбет»,{4} — гласит другая.

Множество апокрифических высказываний приписываются Нею, как, например, эта нравоучительная от начала до конца история о последних минутах маршала, рассказанная Талейраном: «Ней снял шляпу и обратился к солдатам: “Вам лучше, чем кому-либо, известно, могу ли я пренебречь своим долгом. Вы достаточно” меня знаете, чтобы я мог умереть, не беспокоясь о вашем мнении, моего суждения мне достаточно. Я думаю только о потомках. Выполняйте приказ!” — с этими словами он надел шляпу и раскинул руки».{5}

Пресса тоже подделывает его последние слова: «Солдаты, цельтесь точнее!» — воскликнул он в последний миг, по крайней мере, так утверждает «Журналь де деба». Парижане смакуют невероятные слухи и самые безумные выдумки. Нашёптывают, что Наполеон встал во главе армии турок и американцев. Нея в одно и то же время якобы видели в Испании, в Италии, в Тулоне, Гренобле и Лионе. Рассказывают также, что герцог Веллингтон приказал инсценировать казнь, и маршал Ней бежал в Америку. «Замалчивание — самое жестокое наказание», — считал Паскаль. Герой исхода из России избежал забвения и грустной участи славного воина, который может рассчитывать лишь на незаметную конную статую в каком-нибудь сквере. Наполеон, личность огромного влияния, побеждает в своей последней битве, битве за будущие поколения, он оставил в мире неизгладимый след. Подобно тому как этот Юпитер возводит себе Капитолий на острове Святой Елены, казнь Нея вызвала бурю, которая угрожает восстановленной королевской власти. Произнесённые шёпотом слова, подхваченные ветром, поддерживают культ Наполеона, подобно тому, как эхо разносит стук копыт лошади, пустившейся в галоп. И хотя Ней остаётся тем, кем он был всегда, — инструментом, звуки музыки с его похорон вплетаются в симфонию, сочинённую во славу Наполеона.

Напыщенный Альфонс деЛамартин с пафосом сообщает: «Ней прикрыл грудь правой рукой, показывая палачам, где теплится жизнь».{6} А живописец Жан-Леон Жером, мастер жанровых сцен, изобразил упавшего Нея, по щеке которого текут кровавые слезы. Так же как в «Войне и мире» воспевается военный гений Кутузова, русского Кунктатора, как назвала его мадам де Сталь, Сегюр представит в своем творчестве главную воинскую заслугу маршала Нея — отступление из России. Сегюр — это Толстой Храбрейшего из храбрых.

Июльская монархия примет многих военачальников, уволенных из армии при Реставрации, и откроет многим маршалам Империи дорогу к самым высоким государственным должностям. Режим Луи-Филиппа, у которого хватило ума, чтобы должным образом отнестись к праху Наполеона, не преминет также реабилитировать князя Москворецкого. В 1840 году в сельской местности, где были живы надежды на скорое восстановление Империи, бродячие коммерсанты торговали наивными картинками с изображением маршала, стоящего на мосту в Ковно с ружьём в руках либо сражающегося в битве при Ватерлоо, где он ещё угрожал неприятелю обломанной шпагой. Простые и наивные картинки волновали народную душу.

На следующее утро после Ватерлоо молодой поэт, подросток тринадцати лет с большим будущим, Виктор Гюго сочинил незатейливую песенку, где восхвалял битву спасения и отмщения, во время которой было покончено с гонителем свободы в сером сюртуке. Подросток не скрывает радости, узнав, что Ней, коварный маршал, как он его называет, приближается к смерти{7}. Излив свою «вандейскую» горечь, Гюго возвращается к Храбрейшему из храбрых в «Отверженных», к Нею, которого он изображает ревущим в пучине Ватерлоо. Он так же силён, как товарищи Мариуса на баррикаде на улице Шанврери. Теперь перед нами апокалиптический персонаж, которого поэт росчерком пера помещает в абсурдную ситуацию: «Ней, вне себя, величественный в своей решимости принять смерть, подставлял грудь всем ударам. <… > Весь в поту, с пылающим взором, с пеной на губах, в расстёгнутом мундире, с одной эполетой, полуотсечённой сабельным ударом английского конногвардейца, со сплющенным крестом Большого орла, окровавленный, забрызганный грязью, великолепный, со сломанной шпагой в руке, он восклицал: “Смотрите, как умирает маршал Франции на поле битвы!” <… > Несчастный, ты уцелел, чтобы пасть от французских пуль!»{8}

«Смертный приговор был наказанием, но не бесчестьем», — так граф де Шамбор поддержал аргумент защитников Реставрации, в соответствии с которым в истории героический князь Москворецкий останется на пьедестале, как и потомки рода Монморанси, сохранившие свою славу, несмотря на то что в 1632 году герцог, носивший то же имя, был обезглавлен по приговору парламента Тулузы.{9} В противном лагере ситуация видится иначе.

В соответствии со своими политическими взглядами, в книге, о которой никак нельзя сказать, что она прошла незамеченной в канун провозглашения Второй Республики, приверженец социалистических идей Луи Блан пишет по поводу казни маршала: «В этой ужасной казни особенно поражает то, что она свершилась совершенно буднично, в ней не было ничего торжественного. Ней был расстрелян в глухом месте солдатами, которые прикрывались приказом правительства, испугавшегося собственной жестокости».{10} Очевидно, что здесь полемист Блан побеждает Блана-историка. Представляется уместным напомнить, что за попытками государственного переворота, подготавливаемыми Кадудалем и Мале в эпоху Империи, следовала «юридическая бойня», несопоставимая по размаху с несколькими официальными репрессиями Бурбонов после Ста дней. Даже если Белый террор не красит Реставрацию, некоторые пристрастные комментаторы преувеличивают его ужасы.

Представлял ли маршал Ней шок, который вызовет его казнь у соотечественников? Возможно. Он, который так часто бывал озабочен своим успехом, своей репутацией, ещё вчера отвергнутый, родившийся в бедности, завидовавший дворянам, проникшийся кастовыми предрассудками, он, которому ничто не предвещало места в Истории, всё же добился славы благодаря собственной храбрости и презрению к смерти. Человек, который сегодня отдаёт свою жизнь за императора, становится жертвой и символом, написав собственной кровью последнюю страницу наполеоновской эпопеи.

Живительный путь, вехи на котором вызывают восхищение: маршальский жезл, один из тех, которыми в 1804 году были награждены четырнадцать военачальников, сражения при Эльхингене, Йене, Эйлау, Фридланде, Москве, героическая переправа через замёрзший Днепр, вызвавшая удивление и восхищение русских генералов, — вот путь, который привёл к зловещему 7 декабря 1815 года.

Крепкий, здоровый мужчина, находящийся в свои сорок лет в самом расцвете сил, у него волосы с заметным рыжим оттенком, лицо, на котором оставили след военные кампании в разных концах Европы, голубые глаза и волевой подбородок. Решительным и уверенным шагом он спускается по лестнице, ведущей в парадный двор Люксембургского дворца. Кажется, что, проснувшись, он решил прогуляться поутру, чтобы спокойно подумать о предстоящих сегодня делах, как будто впереди у него обычный день. Напрасными будут поиски признаков страха у человека, который знает о цели этой «прогулки». Перед нами последние минуты маршала Нея, спасшего шестьдесят тысяч французов в Русской кампании. Он поднимает голову, погода мрачная и холодная. «Невесёлый денёк»{11},[3] — констатирует с улыбкой Ней и идёт к карете, ожидающей его у ворот сада.

Взгляд, направленный на многочисленных гренадеров и жандармов, становится всё более рассеянным, ведь остаётся всего несколько шагов под блёклым голубым зимним небом до искупительной грязно-серой стены. Тем не менее в эти последние минуты он чувствует себя, как будто на приятной прогулке: его мысли перескакивают с предмета на предмет, они больше не принадлежат ему, и он следует за ними туда, куда им вздумается, — туда, где годы сливаются и образуют непрерывную череду. Громыхание кареты на неровной дороге, цокот копыт задают ритм путаным видениям. Мысли Мишеля Нея могут свободно прыгать, возвращаться, сталкиваться… Дюмурье, Клебер, Бернадот, Моро, Бонапарт, ставший Наполеоном, Людовик XVIII, которому он целовал руку в Компьене и который сегодня категорически отказал ему в помиловании.

Как удержаться от соблазна представить последние мысли приговорённого к смерти? Секретные мысли, которые он унесёт с собой в могилу. Может быть, его ушей достигли звуки флейты, тот меланхолический и нежный вальс, который он сам играл в Консьержери и звуки которого слышал Лавалетт в своей камере.{12} Помнят ли пальцы маршала его первую флейту? Это была небольшая простенькая деревянная поперечная флейта с очень пронзительным звуком, который обычно сопровождает барабаны. А помнит ли он, выходец из Саарлуи, слова «Баллады о короле Рено»? Как всё это далеко…

Король Рено с войны идёт,

Свои кишки в руках несёт[4].

Данный текст является ознакомительным фрагментом.