Глава 10 Незримые связи

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 10

Незримые связи

Два дня спустя после приезда мы с мужем пришли к Александре Михайловне. Она, характеризуя положение в Швеции, напомнила, что успехи немцев на фронте активизировали здесь антисоветские элементы, вырос тираж правых и профашистских газет. Шведы попали в ловушку, расставленную Германией, поскольку страна не имеет минерального топлива (нефти, газа, угля) и даже автомашины стали ездить на дровяном топливе.

— Да, — не сдержал улыбки Борис Аркадьевич, — эти прицепы у автомашин похожи на походные кухни. На улицах дышать нечем от дыма.

— Даже король разъезжает с таким прицепом, — сказала Александра Михайловна, — хотя его машина, как и наши дипломатические, двигается на бензине… И вот, друзья мои, хотела бы вас предупредить, мы вынуждены считаться со шведским нейтралитетом. Он весьма своеобразен. Вы видите, немецкая и английская разведки здесь хорошо укоренились, а мы, как всегда, опаздываем…

Действительно, опаздываем, подумала я. Не случайно мы с Кином (таково его имя по нашей службе) уже обдумывали, как организовать на в общем-то пустом месте активно действующую нашу резидентуру.

— Немцы имеют грандиозный пропагандистский аппарат и тщательно следят за каждым нашим шагом. Германское посольство чуть ли не каждый день заявляет протест в шведский МИД по поводу любого нашего культурного мероприятия. И разрешите мне быть откровенной, во всем, что касается вашей работы, будьте архиосторожны, — Александра Михайловна многозначительно подняла указательный палец. — Недавно шведская полиция арестовала сотрудника нашего военного атташе, он вечером встретился с каким-то человеком в парке, и, когда здоровался с ним, вдруг со всех сторон засветились прожекторы и застрекотала кинокамера. Молодому человеку грозит многолетнее тюремное заключение. Имейте в виду, по шведским законам вас могут обвинить в шпионаже даже за сбор официальных печатных изданий, газетных вырезок на какую-то определенную тему, затрагивающую государственную безопасность страны. На мою помощь вы всегда можете рассчитывать, и я надеюсь, как говорят дипломаты, на взаимопонимание…

— Можете в этом не сомневаться, — сказал Кин. — Мы заинтересованы, чтобы Швеция и далее оставалась нейтральной, ведь это одна из важнейших площадок в Европе, с которой мы можем вести наблюдение за противником.

— Понимаю, понимаю. Вам надо выходить в свет, устанавливать связи с интересующими вас кругами, — заметила Александра Михайловна, — и полагаю, что смогу появляться на вернисажах, премьерах в опере и всяких благотворительных вечерах в сопровождении нашего милого пресс-атташе — Дружелюбием было проникнуто каждое слово Александры Михайловны. — Но… о вашей работе, — усмехнулась она, — я ничего не знаю. Не так ли?

Я порадовалась такому обороту дела и вспомнила, что два года назад ситуация у меня складывалась совсем иная.

В конце 1939 года, когда началась печально известная так называемая «зимняя война», я была направлена в Стокгольм с задачей восстановить связи с агентурой в Финляндии. Необходимо было знать истинное положение в стране. Прилетела самолетом, явилась в полпредство к Коллонтай, но Александра Михайловна встретила меня холодновато:

— О вашем приезде я не была осведомлена, С какой миссией вы прибыли?

— Война с Финляндией, — пожала я плечами.

— Вот этого я и опасалась. Вы понимаете, что происходит, — сказала она, и я почувствовала ее встревоженность. Она так волновалась, что вопреки присущей ей деликатности даже не пригласила меня сесть. — Шведы создают отряды добровольцев, которые направляются в финскую армию. Недавно в газетах сообщали, что один из них в подтверждение своего «геройства» привез отрезанную голову русского солдата… Ужас… Французы в помощь финнам формируют корпус. За нашим полпредством и всеми нашими работниками ведется наблюдение. Любое неосторожное действие может привести к тяжелейшим последствиям.

— Я все понимаю, Александра Михайловна, и сделаю все от меня зависящее, чтобы не осложнить обстановку.

В тот раз она не предложила мне жить в ее квартире, а распорядилась предоставить мне гостевую комнату. Мало того, она направила телеграмму Молотову, бывшему тогда наркомом иностранных дел, с просьбой немедленно отозвать меня, «поскольку деятельность советской разведки в Швеции в данной обстановке может привести к осложнениям». На эту шифровку последовал ответ: «…товарищ такая-то выполняет задание своего руководства».

Задание я выполнила, срывов не произошло. Поэтому можно понять, какой камень сейчас свалился с моей души. Понимание нашей службы со стороны Александры Михайловны воодушевляло.

СПРАВКА

КОЛЛОНТАЙ Александра Михайловна(1872–1952) — советский государственный и партийный деятель.

Александра Михайловна родилась в Санкт-Петербурге 1 апреля 1872 года в семье Михаила Алексеевича Домонтовича и его жены Александры Александровны Масалиной.

Отец А. М. Коллонтай был сыном украинского помещика, принадлежавшего к старинному дворянскому роду. Закончив Петровско-Полтавский кадетский корпус, а затем императорскую военную академию, Михаил Алексеевич Домонтович в 1849 году начал военную службу в Петербурге и, успешно продвигаясь по служебной лестнице, вскоре стал генералом.

Александра Александровна Масалина, мать А. М. Коллонтай, была дочерью финского скупщика леса. Сама Коллонтай в своих воспоминаниях писала о матери: «Сердечная, упрямая и волевая — она не принадлежала к тому светскому кругу, в котором вращался отец».

Сестра Александры Михайловны — Евгения Михайловна — обладала прекрасным голосом. Впоследствии она стала известной оперной певицей, выступала на сцене Мариинского театра под именем Евгении Мравиной.

Сдав экстерном экзамены на аттестат зрелости, шестнадцатилетняя Шура получила право быть учительницей. В эти годы у нее проявляется склонность к журналистике. Свои первые небольшие рассказы она публиковала в журнале «Русское богатство». Известный русский писатель В. Е. Короленко сказал о них, что они «возбуждают интерес». Уже в 90-е годы Александра Михайловна печатает ряд статей политического характера в журнале «Научное обозрение»…

В 1891 году Александра Домонтович в Тифлисе познакомилась с Владимиром Коллонтай, который жил там со своей матерью. Его мать — Прасковья Ильинична — учительница, была женой ссыльного поселенца, участника польского восстания 1863 года.

Вскоре Владимир Коллонтай поступил в военное училище в Санкт— Петербурге, а затем стал учиться в военно-инженерной академии. Весной 1893 года они поженились, а спустя год у них родился сын Михаил. Однако семейные отношения не сложились. Они все меньше понимали друг друга. Владимир Коллонтай стремился стать генералом, а Александра Коллонтай тяготилась замкнутой домашней жизнью. После мучительных сомнений и внутренней борьбы она оставляет мужа. В своих воспоминаниях она писала: «Я продолжала горячо любить своего мужа и, уходя от него, страдала и болела душой. От Коллонтай я ушла не к другому. Меня увлекала за собой волна нараставших в России революционных волнений и событий».

13 августа 1898 года А. М. Коллонтай, оставив сына у своих родителей, уехала в Швецию, а оттуда в следующем, 1899 году в Англию, где она также знакомилась с различными политическими течениями.

После раскола РСДРП на II съезде в Лондоне на большевиков и меньшевиков А. М. Коллонтай не примкнула ни к тем, ни к другим. Однако после нарастания революционного шквала в России в 1905 году А. М. Коллонтай все больше поддерживала отношения с большевиками.

В 1908 году феминистки решили созвать Всероссийский женский съезд. Коллонтай готовила группу из 45 человек, стоявших на пролетарских позициях. Но когда съезд поставил вопрос об образовании в России «внеклассового» женского центра, группа работниц — сторонниц А. М. Коллонтай — покинула съезд.

Первая мировая война, начавшаяся 1 августа 1914 года, застала А. М. Коллонтай вместе с сыном, студентом Петербургского технологического института, приехавшего к ней на каникулы, в Берлине. Через два дня она была арестована и помещена в одиночную камеру на Алексацдрплац. А 4 августа она неожиданно была освобождена. Помог мандат, выданный ЦК РСДРП Коллонтай как участнице Международной женской социалистической конференции. Видимо, немецкие полицейские решили, что русская социалистка не может быть шпионкой русского царя.

В 1915 году А. М. Коллонтай вступила в партию большевиков.

19 марта 1917 года в «Правде» появилось извещение: «Вчера из-за границы прибыла А. М. Коллонтай, известная деятельница и писательница международного социал-демократического движения, вступившая в число сотрудников «Правды». 10 октября 1917 года она присутствовала на историческом заседании ЦК, где было принято решение о вооруженном восстании.

В январе 1918 года ВЦИК поручает Коллонтай возглавить делегацию для поездки в Стокгольм с целью «раскрыть глаза трудящимся массам на происходящее в Советской России».

В 1919 году она назначается начальником политотдела дивизии, которой командовал Павел Дыбенко, раньше возглавлявший Центробалт. Затем ведет политическую работу в Донбассе, в Киеве и в Крыму. В сентябре 1919 года возвращается в Москву и возглавляет коммунистическую работу среди женщин. В разгар этой работы она неожиданно заболевает — брюшной тиф и заражение крови после перенесенного острого нефрита. Только в сентябре 1920 года возвращается к работе. Ее назначают заведующей женотделом ЦК партии. В это время ока пишет ряд статей и брошюр.

4 октября 1922 года приказом наркома иностранных дел 1. В. Чичерина она назначается советником представительства РСФСР в Норвегии, 9 октября уезжает в Осло, а 9 августа 1924 года она повышена в должности и становится посланником СССР в Норвегии.

13 апреля 1926 года Коллонтай уехала из Норвегии, а 17 октября того же 1926 года ЦИК Союза ССР назначил ее полномочным представителем в Мексику. В Мексике Коллонтай выполняла не только роль полпреда, но одновременно она была и торгпредом. За время пребывания Коллонтай в Мексике значительно улучшилось отношение населения этой страны к СССР. Пройдет много лет, и в 1946 году мексиканский посол в Москве Нарциссо вручит Александре Михайловне в знак признания ее заслуг орден Агила Ацтека с лентой.

После возвращения из Мексики Коллонтай в октябре 1927 года вновь получила назначение в Норвегию, а 24 июля 1930 года она получила агреман (изъявление правительством данной страны согласия на принятие в своей стране) в Швецию, где она проработала до марта 1945 года сначала посланником, а потом послом Советского Союза.

Последние семь лет своей жизни Александра Михайловна находилась в Москве. Работала советником Министерства иностранных дел СССР. Скончалась от инфаркта 9 марта 1952 года.

Мы с Кином включились в работу. Первое время пришлось очень трудно, сложности одолевали. Кроме нас, в резидентуре поначалу были двое — шофер и дворник. Затем прибыли два оперативных работника. Мы вместе с ними подготовили подробный план. Один должен был организовать наблюдение за германским воинским транзитом через Швецию, второму было поручено создать агентурную группу, которая бы фиксировала характер грузов, транспортируемых морским путем между Швецией и Германией. Оба были инженеры, и им поручалось искать источники информации о поставках Швецией Германии военной техники.

Центр утвердил меня заместителем резидента. Душой и главой резидентуры был Кин. Разведчик первого поколения, он имел значительный опыт чекистской работы — в контрразведке и в разведке внешней.

Семья Рыбкиных была большой. В основном — землепашцы, виноградари. Старший сын работал на заводе кузнецом, а его сын получил образование инженера-авиаконструктора. Средний в семье — Борис мечтал отправиться в дальние края, чтобы разведывать земные недра. Но нужда заставила 10-летнего мальчугана идти в типографию учеником наборщика. Восемь лет простоял он у наборной кассы. Память об этом осталась на всю жизнь: указательный палец у левши был непоправимо искривлен.

Жил типографский ученик впроголодь, часть денег посылал родителям и старался все же хотя бы немного скопить для своей будущей учебы. Много читал, усердно занимался самообразованием.

Свершилась революция. Его, сдавшего экстерном за вечернюю школу, приняли студентом в Петроградскую горную академию. К этому времени он успел познакомиться с разными политическими течениями и партиями, их появилось множество, побывал на собраниях и митингах эсеров, меньшевиков, анархистов, но больше всего ему понравилась программа партии большевиков.

С головой ушел в учебу, но судьба распорядилась по-иному.

Рыбкин стал чекистом…

По представлению коллегии ВЧК он был назначен оперативным работником в Разведывательный отдел. Вскоре его направили на работу в Персию (Иран) в составе закупочной комиссии Внешторга. Понадобилось закупить у персов зерно. Речь шла о солидной сделке.

Персидские купцы сочувственно кивали, наполняли пиалы чаем и неизменно повторяли, что охотно помогут «добрым соседям». Когда же заходил вопрос о цене, купцы махали руками: «Ай, ай, какой разговор, бери задаром». На возражение, что наша страна имеет возможность и обычай расплачиваться за купленное, они хором уговаривали принять сотни тысяч тонн зерна «в подарок». Волынка такая продолжалась несколько дней, пока наконец купцы назвали свою цену, которая намного превышала среднемировую. Наши закупщики ахнули. Купцы развели руками: «Ну, вот и договаривайся с русскими. Предлагаем — бери задаром, не хотят, назначаешь самую малую цену — говорят «дорого», не подходит. Ай-ай, ничего не поймем». В конце концов наши закупщики сумели настоять на своем и договорились с персидскими торговцами о сходной для нас цене.

Замечу к слову, что так вели себя купцы во многих странах, где нам приходилось вести закупки. Подобное было у Коллонтай с норвежской сельдью. Схожая ситуация сложилась и у меня в Китае в 30-е годы. Работая экономистом в представительстве Нефтесиндиката в Харбине (моя «крыша»), я оформляла сделку на продажу нескольких вагонов, наполненных великолепно раскрашенными банками с бензином. Бензин был нами направлен китайской фирме, и вскоре мы получили письмо, в котором фирмач писал, что его «больные трахомные глаза увидели в бензине мутный цвет, грязный осадок, песок. Я верю, что ваш бензин прозрачен, как утренняя роса с цветов лотоса, но что делать с моими глазами. Прошу вас, помогите моим глазам видеть в ваших нарядных банках такой же безукоризненно чистый бензин, как в тусклых банках «Стандарда» и «Шелла»…».

За время пребывания в Персии Рыбкину удалось приобрести несколько агентов. После этого он побывал в ряде стран — во Франции, Болгарии, Австрии. Несколько лет работал в аппарате в Москве, участвовал в разработке планов и осуществлении разведывательных операций. В 1936 году был направлен резидентом в Финляндию. Это государство в ту пору занимало не ключевое, но важное положение в стратегических планах гитлеровской Германии.

Я к этому времени уже шесть-семь месяцев была в Финляндии, успела познакомиться со страной и нашей резидентурой. Прежний резидент был отозван в Москву, и вместо него прибыл консул Ярцев, он же Рыбкин. Прибыл один, без семьи. Очень официальный, подтянутый, требовательный.

Поначалу у нас не сложилось взаимопонимание. Мы спорили по каждому поводу. Я решила, что не сработаемся, и просила Центр отозвать меня, в ответ мне было приказано помочь новому резиденту войти в курс дел, а потом вернуться к этому вопросу. Но… возвращаться не потребовалось. Через полгода мы запросили Центр разрешить нам пожениться. Я была заместителем резидента, и мы опасались, что Центр не допустит такой «семейственности». Москва дала «добро».

НЕБОЛЬШОЕ ДОПОЛНЕНИЕ

(Из воспоминаний Надежды Доминиковны Синицкой-Осиповой)

Япознакомилась с Зоей Ивановной, что ни есть в самый Новый, уже 1936 год.

В советскую колонию в Хельсинки, где я в то время жила с мужем, который работал в торговом представительстве и занимался продажей нефтепродуктов за границей, примерно полгода назад приехала высокая, молодая и красивая женщина. Об этом я знала из разговоров с другими женщинами, но сама ее не видела.

И вот когда все собрались вместе, чтобы отметить Новый, 1936 год, вновь вспыхнули разговоры о Зое Ивановне.

— Приехала холостячка, чтобы наших мужей сбить с толку.

— Перед такой женщиной ни один мужик не устоит.

— Не хватало нам забот, так черт бабу прислал.

Но тревожные ожидания наших женщин не оправдались, на новогоднем вечере Зоя Ивановна не появилась. Минут через тридцать— сорок после традиционного тоста я поинтересовалась у кого-то, а почему нет нашей новой сотрудницы, она что, брезгует нашим коллективом? Но мне сказали, что она неожиданно заболела и потому не смогла принять участие в новогоднем вечере. Зная, что Зоя Ивановна живет одна в этом же доме, я взяла бутылку вина, собрала какую-то закуску и поднялась к ней в комнату. Это была действительно молодая, высокая и очень миловидная женщина. У нее, оказывается, обострилась печень, и она решила не ходить на Новый год, чтобы ее поведение не восприняли за капризы, так как она вынуждена соблюдать определенную диету. Мы просидели с Зоей Ивановной почти всю ночь вдвоем, болтая о женских всячинах. Так мы с ней познакомились и сразу же подружились. Наша дружба кончилась только с ее кончиной в январе 1992 года.

Сначала мы дружили вдвоем. Потом к нам присоединился мой муж. Вскоре в Хельсинки приехал Борис Аркадьевич Рыбкин. Это уже была компания, и мы все свободное от работы время проводили вчетвером.

К тому времени Зоя Ивановна сдала свою комнату и жила в одной из комнат нашей квартиры. Поэтому, как правило, мы встречались у нас — к нам приходил Борис Аркадьевич. Очень скоро я стала замечать, что он неравнодушно относится к Зоеньке. И она, как я почувствовала, тоже была к нему небезразлична.

Мои подозрения в их симпатиях очень скоро оправдались. Однажды Борис сказал мне, что Зоя ему очень нравится, но она, по его мнению, на него не обращает никакого внимания. Я ответила ему, что он не прав, и просила поверить моему женскому чутью. Он сомневался. Тогда я предложила: «Знаешь что, Борис?! Вот пока Зои нет, давай забирай все вещи и вези к себе. А когда придет, я скажу ей, что она больше здесь не живет, и все объясню».

Так мы и сделали. Когда пришла Зоенька, то она сразу заметила опустевшую комнату, а я с серьезным видом сказала ей: «А ты здесь больше не живешь». От изумления и непонимания она просто не могла ничего сказать. Тогда я обняла ее и тем же серьезным тоном добавила строго: «Ну, хватит мучить мужика. Ты что, не видишь, он уже весь высох?». И, уже смеясь, все ей объяснила. Поскольку все ее вещи действительно были у Бориса, она под моим конвоем отправилась к нему домой. Так, как в сказке, они и стали жить вместе.

Впоследствии мы с Зоей Ивановной часто гуляли вместе по улицам Хельсинки. И только много позже я поняла, что зачастую эти прогулки использовались ею и для того, чтобы убедиться, нет ли за нами слежки. Поняв это, я стала уже сознательно помогать ей обнаружить за нами наблюдение и помочь ей с кем-нибудь тайно встретиться.

Люди, которые вели за нами наблюдение, устроили свой наблюдательный пункт прямо против нашего дома, и из окна им было хорошо видно, когда мы выходили на улицу. Поскольку мы с ней почти одного роста, то Зоенька нередко надевала мое пальто и шляпку и уходила из дома, особенно в вечернее время. Иногда мы обе переодевались, то есть менялись одеждой, и обе выходили на улицу, но с небольшими интервалами, я впереди, она сзади.

Часто мы делали так. Неспеша шли по улицам, вместе заходили в магазин, что-то рассматривали, иногда даже покупали какую-нибудь мелочь, а потом шли на выставку или на вернисаж, а там через некоторое время я уходила, а она оставалась, или наоборот, — я продолжала рассматривать картины, а она потихоньку исчезала. Я знала, что оставаясь, она либо с кем-то встречалась там же, на выставке, либо затем тоже уходила, используя другой выход.

Однажды, гуляя таким образом по магазинам, даже я заметила одного мужчину, который неотступно следовал за нами, и на очень небольшом расстоянии, так что мог слышать наши разговоры. Зоенька же обратила внимание на этого человека и тихонько шепнула мне: «Смотри, как я его сейчас прогоню. Продолжая осматривать витрины и прилавки магазина, она около мясного отдела, обращаясь ко мне, но в упор смотря на нашего преследователя, громко сказала: «Хочешь, Надюшка, я тебе шпик покажу?!» — и этот мужчина моментально исчез из магазина.

Помню, часто летом и даже осенью мы выезжали на машине на природу. Иногда это были действительно выезды за город на шашлыки, но в таком случае с нами был Борис Аркадьевич. А когда мы ездили втроем, то это была ее работа. Осипов сидел за рулем, а мы с Зоенькой сзади. Останавливались где-то в лесу, и пока мы с мужем готовили еду, Зоя Ивановна на это время куда-то исчезала. Теперь думаю, что она встречалась с Павлом Судоплатовым, который за два года до ее смерти некоторое время жил у нас на даче в Переделкине.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.