Кто проиграл?

Кто проиграл?

Обычно после боя задают вопрос прямо противоположный: а кто же этот бой выиграл? Но в данном случае мне кажется более уместной именно такая формулировка, потому что действия обеих сторон были слишком далеки от идеала, но самое главное — ни одна из сторон не добилась в результате боя поставленных целей и оказалась в ситуации, которая была хуже, чем до боя. В каком-то смысле генеральное сражение двух крупнейших флотов мира привело к тем же результатам, что и вся война, — её проиграли все участники. Впрочем, имелась ещё одна пострадавшая сторона, но об этом мы поговорим чуть позже.

Практически все анализы итогов любого сражения основываются на соотношении потерь. Внешне это верный подход, однако при этом уходят в тень задачи, которые ставило командование перед началом сражения. Дело в том, что сражения, единственной целью которых является уничтожение сил противника, крайне редки. Гораздо чаще эта цель подразумевается, но носит вспомогательный характер, а на первый план выходит занятие стратегически важных пунктов, нарушение коммуникаций, захват экономических и политических центров, отражение наступления противника, и в этом случае соотношение потерь не может служить критерием победы. Такой анализ справедлив для войны на суше, но и в морской войне сражение ради сражения найти крайне сложно, если вообще возможно. Например, в Фолклендской войне 1982 года англичане потеряли больше людей и кораблей, чем аргентинцы, однако найдётся ли человек, который усомнится в их победе? Они решили все поставленные задачи, захватили спорный архипелаг, нейтрализовали все попытки аргентинцев проявить хоть какую-то активность… Чего же более? Или вспомним злосчастное для русского флота сражение 28 июля 1904 года в Жёлтом море; для нашего самолюбия приятно считать, что оно завершилось вничью: ни один корабль не был потоплен, повреждения обеих эскадр были сопоставимы, потери в людях тоже… Но когда выясняется, что после этого боя артурская эскадра оказалась намертво запертой в порту, где была обречена на гибель и бесславно погибла, а японцы захватили безраздельное господство на море, становится ясным, что они одержали решительную победу. Как ни странно, это сражение, где, повторю, не был потоплен ни один корабль, можно назвать генеральным, решившим исход войны. Вспомним ещё один эпизод русской истории, когда сражения как такового даже не состоялось. Всё началось и закончилось мелкими стычками авангардов, но каков зато был результат! Я говорю, разумеется, о Стоянии на Угре в 1480 году. Причём, если учесть, что летописи не употребляют стандартных выражений типа «побиваху агарян без числа», с определённой долей вероятности можно предположить, что потери русских в серии столкновений оказались больше, чем у татар. Вообще о потерях в этой «войсковой операции» мало кто вспоминает, однако результатом этого «стояния» оказалась решительная победа русских.

А вот при рассмотрении Ютландского сражения все анализы начинаются именно с перечисления потопленных кораблей, скорее всего, на историков подсознательно давит то, что англичане потеряли не просто больше, а заметно больше. Хуже того, большинство исследователей прямо-таки захлёбываются от восторга при виде книги Джона Кэмпбелла «Jutland — Analysis of fighting». Но позвольте, о чём говорит Кэмпбелл? Он скрупулёзно перечисляет все попадания, рассматривает повреждения кораблей и… И всё! Сам бой он даже не пытается анализировать! Манёвры сторон, решения командиров, причины каких-то действий, их следствия — этого Кэмпбелл не касается и вскользь. В лучшем случае книгу следовало бы назвать «Анализ стрельбы», но уж никак не «Анализ боя». Или вы всерьёз полагаете, что подсчёт количества снарядов и есть анализ боя?! Ни у кого даже в мыслях нет кричать о количестве ядер, выпущенных артиллерией Наполеона при Аустерлице, или количестве 20-мм снарядов, израсходованных немецкими истребителями в ходе Битвы за Англию, хотя где-то в архивах такие данные наверняка можно откопать. Так почему перед трудом Кэмпбелла (в своём плане просто великолепном) бьют земные поклоны, да так, что во лбу трещит?

Поэтому давайте всё-таки на время отрешимся от списков кораблей и тоннажа и посмотрим, какие задачи ставили перед собой противники и в какой степени им эти задачи удалось решить, потому что, как сказал лорд Хэнки, «победа определяется не сравнением потерь в людях и технике, не тактическими эпизодами в ходе боя, но только его результатами».

Итак, какова же была стратегическая ситуация перед этим сражением? К лету 1916 года Германия уже начала ощущать последствия тяжёлого пресса британской экономической блокады, до мрачных «свекольных зим» пока ещё не дошло, но их пугающий призрак уже начал вырисовываться совершенно отчётливо. Время работало против немцев, и чем дальше — тем всё ощутимее. На Западном фронте они уже потеряли превосходство в количестве и качестве вооружений, и теперь оно начало переходить к союзникам. На Восточном фронте после Галицийской битвы Австрия оказалась на грани катастрофы. Неблестящими были перспективы и на других фронтах. Германия, именно она, должна была что-то предпринять, чтобы изменить неблагоприятный ход войны, тогда как союзники могли позволить себе спокойно накапливать силы и дожидаться вступления в войну Соединённых Штатов, после чего немцев ждал неминуемый крах.

На море перспективы тоже были нерадостными. Превосходство британского флота продолжало увеличиваться, германские кораблестроительные программы трещали по всем швам. Перенапряжённая экономика уже не справлялась с обеспечением нужд армии и флота одновременно. И если ещё можно было ожидать ввода в строй линкоров «Баден» и «Байерн», то надеяться на достройку «Заксена» и «Вюртемберга» мог уже лишь безнадёжный оптимист. Смысл продолжения работ над линейными крейсерами типа «Макензен» в 1916 году был совершенно утерян, рассчитывать на их достройку в сложившейся ситуации не приходилось. Напомним, что немцы не выполнили даже программы строительства эсминцев, где уж тут говорить о линкорах. Им только и оставалось, что распускать пугающие слухи о том, что «вот-вот что-то где-то как-то…». Подводная война велась как-то ни шатко ни валко, некоторые успехи были достигнуты, но политические соображения и отсутствие чёткой программы действий мешали добиться перелома в борьбе с британским торговым флотом. Словом, и здесь что-то следовало предпринимать. Но что?

Вот теперь-то и сказалась ущербность идейных воззрений адмирала Тирпица. Английский флот совсем не собирался предпринимать какие-то активные действия, и от «теории риска» остались лишь руины. Рисковать англичане не хотели, поэтому именно немцам приходилось брать риск на себя и пытаться дать бой в невыгодных условиях при невыгодном соотношении сил.

Была выдвинута внешне разумная идея: завлечь часть сил англичан в ловушку, нанести им потери и… И вот здесь неожиданно выныривает проклятый вопрос: а что же дальше? Итак, допустим, что уловка сработала и англичане потеряли два-три линкора, при превосходстве английских кораблей в скорости рассчитывать на что-то более серьёзное нельзя по определению. Повторим: так что же дальше? Соотношение сил изменилось? Практически нет. Британская блокада снята? Нет. И второй раз противник явно не наступит на те же грабли, поэтому надеяться на повторение успеха не следует. Оказывается, что германская стратегия была рассчитана на мелкие тактические уколы, а серьёзный стратегический план отсутствовал. Это тем более странно, что работа германского Генерального штаба давно стала эталоном для армий всего мира. Но флот, хотя и создал подобную структуру, добиться такой же эффективности её работы не сумел. Может быть, моряки слишком презирали армию, чтобы использовать её опыт?

Знаете, я не люблю сравнений военных кампаний с шахматными партиями, чем особенно грешит одна одиозная фигура, пытающаяся притвориться историком, но здесь такое сравнение просто напрашивается. Тактика ловушек противопоставлена капитальной стратегии и продуманному плану, в шахматах результат такого противостояния даже для самого блестящего мастера ловушек американца Фрэнка Маршалла был катастрофическим. Он сыграл три матча с мастерами «Большой стратегии» — Зигбертом Таррашем, Хосе-Раулем Капабланкой и Эммануилом Ласкером, проиграв все три. Да ещё как! Результат — 2 победы и 24 поражения — говорит сам за себя. Для германского флота «партия» тоже закончилась скверно, немцы сдались при полной доске фигур, в смысле — кораблей, попав в железные тиски цугцванга, то есть британской блокады.

Итак, немцы рассчитывали на мелкий тактический успех, задействовав для этого все силы своего флота. А что англичане? Они вообще не стремились к этому сражению, поскольку их ситуация полностью устраивала. До кризиса в подводной войне, который разразился в 1917 году, было ещё далеко, поэтому Адмиралтейство и командование Гранд Флита откровенно благодушествовали. В случае сражения англичане рассчитывали на победу, очень может быть, на сокрушительную победу, но, как я уже отмечал, даже разгром немецкого флота ничуть не улучшал положения союзников. Они и так поддерживали плотную морскую блокаду, и сделать её плотнее было уже невозможно. Я подозреваю, что в силу инерции мышления и после уничтожения Флота Открытого Моря Адмиралтейство не рискнуло бы ослабить Гранд Флит, выведя часть линкоров в резерв, чтобы сократить расходы и освободить людей.

Если беспристрастно рассмотреть ситуацию после боя, то становится понятным, что своих целей не удалось достичь ни одному из противников. Немцы нанесли англичанам некоторые потери, которые, впрочем, ничуть не изменили соотношение сил и никак не повлияли на тяжёлое положение Германии. К тому же германские адмиралы наконец воочию поняли, какая страшная сила им противостоит. Одно дело — сухие академические рассуждения, и совсем иное — личный опыт, после этого боя у германских адмиралов отпало всякое желание искать новой встречи с Гранд Флитом.

Единственное, чего добились немцы, это возможности начать трескучую пропагандистскую кампанию, которую они, со свойственной им неуклюжестью, тут же и погубили, промедлив с признанием своих потерь. Да, мрачная формулировка «Секретарь Адмиралтейства с сожалением сообщает, что следующие корабли должны считаться погибшими…» могла родиться только в демократическом обществе, авторитарным и тоталитарным режимам такое не могло в принципе прийти в голову. Вспомним хотя бы безумную установку советских властей на тотальное умолчание собственных потерь, когда даже через 50 лет после окончания войны историки продолжали лгать и изворачиваться. Впрочем, я несколько отвлёкся. Промедление с признанием гибели «Лютцова» дорого обошлось немцам — их сводкам вообще перестали верить.

Англичанам не удалось уничтожить германский флот, хотя на это надеялись абсолютно все — от последнего лондонского бродяги до Первого Лорда Адмиралтейства, ведь, по мнению специалистов, Гранд Флит превосходил по силам Флот Открытого Моря то ли в два раза, то ли даже в три. Один из капитанов Джеллико писал: «Мы поймали их и позволили им бежать. Ждать так долго и поворачивать от них, вместо того чтобы идти на них, было ужасно. Они дали нам шанс, но нам не позволили этим шансом воспользоваться». И вдруг такой казус… При этом Адмиралтейство тоже сделало всё от него зависящее, чтобы проиграть и пропагандистское сражение вдобавок. Расплывчатые и неопределённые, хотя и совершенно честные, формулировки коммюнике у неискушённого читателя создали впечатление, что английский флот потерпел серьёзное поражение, едва ли не разгромлен, а последовавшие за этим многомудрые комментарии адмиралов ещё больше усугубили положение. Читатель бульварной газетки — это не курсант военно-морского колледжа в Дартмуте, ему не нужны формулы бронебойности и оценки противоторпедной защиты, он хочет знать одно: мы им морду набили или они нам. В общем, как говорится, после этого плохо стало обоим противникам.

И всё-таки имелся один неоспоримый факт, ни отрицать, ни замолчать который немцы не имели никакой возможности. Всё тот же лорд Хэнки справедливо сказал: «Наутро после боя Джеллико обнаружил, что он безраздельно владеет Северным морем, где не осталось и следа неприятеля. Это положение дел как нельзя лучше отвечало его целям». «Берлинер Тагеблатт» писала: «Германский флот еле ушёл от сокрушительного поражения. Теперь любому разумному человеку ясно, что эта битва могла и должна стать последней». Итог подвела нейтральная нью-йоркская газета: «Германский флот ранил своего тюремщика, но так и остался в тюрьме».

Но помимо этих совершенно очевидных результатов имелись иные, не столь явные последствия, прежде всего это относится к англичанам. Жестокая оплеуха спустила их с небес на землю и заставила по-иному взглянуть на состояние собственного флота и уровень его боеспособности. Лишь после «Ютландского скандала» просвещённые мореплаватели начали превращаться в военных моряков…

Результат Ютландского боя позволил союзникам выиграть войну, но в любом случае перед нами остаются два вопроса. Первый: почему Ютландский бой не завершился победой одной из сторон? Второй: кто, Шеер или Джеллико, мог добиться такой победы и кто именно должен был её добиваться? Впрочем, такой подход оправдан в рамках сугубо академического исследования, особенно второй вопрос, учитывая многочисленных желающих потрепать языком, восхваляя «достижения» Флота Открытого Моря. Более реальной будет такая формулировка: почему Джеллико, имея подавляющее превосходство в силах, не разгромил противника?

Немцы даже не пытались искать ответ на все эти скользкие вопросы. Главным оружием Германии была великолепная армия, которая едва не выиграла войну во Франции. И выиграла бы, не увязни она в войне на два фронта. Но Германия была сугубо континентальной державой, и её руководство не осознало тонкостей морской стратегии, значения военного флота и (особенно!) торгового флота. Корабли Тирпица были построены для решения локальной задачи — дать бой англичанам в Северном море; им не хватало дальности плавания, и действовать на океанских торговых путях они не могли. Название флота Hochseeflotte (Флот Открытого Моря) звучало злой насмешкой. Между прочим, когда создавался флот Третьего рейха, этот урок был учтён. А в Первой мировой войне загнанный в Северное море германский флот никогда не был достаточно силён, чтобы надеяться на победу, если не мог навязать бой только части сил Гранд Флита, даже сделав это, он не повышал свои шансы на прорыв британской блокады. Его лучше было сохранять «in being», чтобы помешать установить тесную блокаду баз германских подводных лодок и не позволить союзникам высадиться на северо-западном побережье Германии (чего они делать, кстати, не собирались). Поэтому Шеер был обязан избегать боя со всем Гранд Флитом. Он успешно вывернулся из ловушки ночью 31 мая — 1 июня 1916 года, Хиппер нанёс тяжёлые потери линейным крейсерам Битти. Вот ответ на оба вопроса для немцев, немедленно объявивших о «Der Sieg am Skagerrak».

Более того, они поспешили объявить Шеера великолепным тактиком, не уступающим Джеллико, а Хиппера вообще возвели на пьедестал лучшего адмирала Первой мировой войны. Однако Шеер, похоже, смотрел на вещи более трезво, чем историки и пропагандисты. Он отказался от предложенного ему дворянского звания. Хиппер же с удовольствием превратился в фон Хиппера. Любопытный нюанс, о котором мало кто знает. Это звание ему пожаловал не Вильгельм II, а король Баварии Людвиг III. В этом нет ничего странного, если вспомнить, что линкор «Принц-регент Луитпольд» был назван в честь баварского принца Луитпольда, правившего вместо сошедшего с ума короля Отто I, который занимал трон до Людвига III.

Однако вернёмся к нашим адмиралам. Шеер совершил много грубых ошибок и перед боем, и во время его. И не талант флотоводца, а везение и совершенно запредельная глупость и пассивность британских командиров спасли немцев. Вовремя выполненные повороты? А что Шееру ещё оставалось делать? И хорошо, что эти повороты завершились благополучно, хотя есть некоторые основания подозревать, что немцы задним числом подправили официальную историю, приписав своим командирам слаженные и безупречные действия. Мы уже видели доказательства того, что как минимум один такой Gefechtskertwendung был выполнен далеко не так идеально, как об этом рассказывают историки, страдающие германофилией. Если же вспомнить о более чем странном плане операции, о необъяснимом решении взять с собой старые броненосцы, то становится понятным, что Шеер является далеко не самым подходящим кандидатом в гении.

Несколько сложнее обстоит дело с Хиппером. На всех производят впечатление потери британских линейных крейсеров, и отрицать заслугу Хиппера в этом бессмысленно, однако их гибель стала результатом сочетания целого ряда факторов: хорошей подготовки немецких наводчиков, благоприятного освещения, безобразной постановки артиллерийского дела на британских кораблях. Где здесь вклад Хиппера? Какой гениальный манёвр совершил Хиппер, что он привёл к таким результатам? Пусть не гениальный, ведь Того при Цусиме не блеснул никакими тактическими откровениями, однако обеспечил своему флоту максимально эффективное использование мелких преимуществ. И тут выясняется, что в заслугу Хипперу можно поставить лишь подготовку своих экипажей, то есть он зарекомендовал себя как хороший военный администратор, и не более того. Какова была роль флотоводца Хиппера в этой Ютландской битве? Как ни странно, самая минимальная. Он попросту плыл по течению, своевременно и аккуратно реагируя на изменения ситуации. Сначала его отряд шёл прямо-прямо на юг, потом прямо-прямо на север, а потом… Потом отряда Хиппера просто не стало. Да, Хиппер, в отличие от Шеера, не допустил ошибок, но ведь этого мало, чтобы объявить человека гением. Гений не просто действует строго по ситуации, он ломает ситуацию в свою пользу. Самым блестящим примером этого являются действия адмирала Тегетгоффа при Лиссе. Сделал Хиппер что-нибудь подобное? Нет.

Про остальных германских адмиралов говорить не хочется, особенно плохо показали себя командующие минными флотилиями. Окончательным вердиктом талантам Шеера и Хиппера служит подготовка несостоявшегося «Рейда смерти» в 1918 году. Когда генерал Анами на заседании Верховного совета по руководству войной кричит: «Сто миллионов японцев предпочтут смерть позорной капитуляции!» — мы просто пожимаем плечами. Что взять с полусумасшедшего самурая? Но когда разумные и расчётливые (или нет?) немцы одновременно с отправкой ноты президенту США Вильсону, в которой говорится о согласии начать мирные переговоры, тут же начинают подготовку крупнейшей флотской операции, бормоча про какой-то военный успех, это уже находится за гранью понимания. Уничтожить собственный флот и десятки тысяч моряков даже без тени шанса на победу? Во имя чего? «Выгодных условий перемирия»?! Нет, остаётся предположить, что к 1918 году Шеер и Хиппер превратились в таких же фанатиков, как генералы Анами и Умедзу, адмиралы Ониси и Угаки. Хотя есть более близкая параллель — Адольф Гитлер в апреле 1945 года. И вот это полностью развеивает претензии Шеера и Хиппера на гениальность.

Итак, повторим: немцы не сумели решить ни одну из поставленных задач. Потери англичан оказались не настолько велики, чтобы хоть на йоту изменить стратегическое положение, впрочем, мечты об этом сразу можно было записать в разряд несбыточных. И, как мне кажется, выход в море германского флота 19 августа не преследовал никаких целей, кроме чисто психологических, Шееру требовалось доказать всем и, может быть, прежде всего самому себе, что германский флот не разбит и готов к новому бою. Первое доказательств не требовало, а вот второе… Я категорически утверждаю, что немцы ни в коем случае не приняли бы бой, встреться они с англичанами на этот раз, поэтому можно ли утверждать, что немцы одержали победу в этом сражении? Нет.

Положение Джеллико заслуживает более детального рассмотрения. Ошибки счисления и ошибки в сигналах, нежелание адмиралов и капитанов сообщать о замеченных кораблях противника, плохое взаимодействие между Комнатой 40 и Оперативным отделом Адмиралтейства, устарелые методы стрельбы, дефекты конструкции кораблей и снарядов… Но даже такой длинный список не может объяснить, почему более мощный Гранд Флит, над которым витал мистический ореол непобедимости, не смог уничтожить Флот Открытого Моря. Для тех, чьей профессией стала война на море, Ютландский бой преподнёс ещё несколько уроков. Вечером 1 июня «Битти вошёл в штурманскую рубку «Лайона». Усталый и подавленный, он опустился на разножку и закрыл глаза. Неспособный скрыть своё разочарование результатами боя, он повторил тихим голосом: «Что-то неладное творится с нашими кораблями». Потом открыл глаза и добавил: «И что-то неладное с нашей системой»».

Спорить с этим не приходится. Но разве не сам Битти внёс заметный вклад в создание этой самой порочной системы? Вообще начало ХХ века можно назвать «периодом кризисов»: кризис в физике, кризис в философии, кризис в государственном управлении. Развитие промышленности, техники, вооружений требовало переосмысления старых методов действия, однако на это были способны очень немногие, а слепое следование старым канонам приводило к страшным результатам. В военном деле самым ярким символом кризиса стала «Верденская мясорубка». Что может быть ещё более диким, чем организовать взаимное истребление, рассчитывая на то, что у тебя солдат чуть больше, чем у противника. В области государственного управления таким примером служат, увы и трижды увы, события из истории России…

Поэтому зададим странный вопрос: а велики ли были шансы Джеллико выиграть это сражение, причём выиграть так, как от него ожидали? И ответ окажется совершенно неожиданным: шансы Джеллико на победу были лишь немногим больше шансов Шеера, а у того они равнялись нулю, только причины здесь были несколько иными. Речь пойдёт не о недостатках материальной части, которые лишь ещё больше снизили возможности англичан, а о материях более тонких и не столь очевидных, хотя их влияние было заметно больше.

Совершенно прав был немецкий историк, который писал:

«Есть люди, которые считают, что осторожная британская морская стратегия была ошибочной. Они заявляют, что неумение союзников использовать свой флот более агрессивно привело к ненужному затягиванию войны. Что осторожная политика была более рискованной, чем агрессивная стратегия и тактика, направленные на достижение решительной победы на море. Дескать, это привело к ужасам подводной войны и чудовищным потерям в бессмысленных сухопутных сражениях. Следует отдать должное достижениям морской мощи, но сами флоты достигли не так много. Источник неудач был в самой системе, которая делала упор на материальные приготовления и пренебрегала изучением планов войны и подготовкой к проведению кампаний».

Дело в том, что в распоряжении Джеллико оказался лишь один изъеденный молью тактический метод — артиллерийский бой на параллельных курсах. Когда-то он был новым, действенным и даже революционным, его успешно использовали Блейк, Дин и Монк, сражались против голландцев при Габбарде и Шевенингене. «Боевые Инструкции» 1691 года внесли принцип централизованного управления, они определили кильватерную колонну как боевой строй и запретили любой выход из строя, «пока главные силы противника не будут разбиты или не обратятся в бегство». Линейный флот, хотя и поделённый на 3 эскадры, жёстко управлялся адмиралом из центра строя. Однако уже во времена парусных флотов этот метод начал давать сбои, и понадобился гений Роднея и Нельсона, чтобы сломать традицию, но затем снова воцарилась Её Величество Линейная Тактика, хотя единственное крупное морское сражение после окончания Наполеоновских войн (Лисса, 1866 год) было, скорее, возвратом к старой тактике общей свалки и таранных ударов, применявшихся ещё Аттилием Регулом и Гаем Дуилием в эпоху Пунических войн.

Новым решением застарелой проблемы — сосредоточение превосходящих сил против части неприятельской линии путём — стало «crossing T», в несколько видоизменённом виде этот приём использовал адмирал Того при Цусиме. Причём Того опирался на результаты манёвров британского флота, а его действия больше всего напоминали знаменитую «косую атаку» Фридриха Великого. Но реализовать «crossing T» становилось всё сложнее и сложнее, поэтому можно сказать, что в распоряжении Джеллико просто не оказалось подходящего инструмента для уничтожения германского флота. Он дважды добился вожделённого тактического положения, но оба раза намеренный или вынужденный поворот Флота Открытого Моря ставил крест на всех надеждах англичан, и как противодействовать этому манёвру, так и осталось неясно.

Альтернативой могли стать раздельные действия эскадр, но правильнее было бы сказать «не могли». К сожалению, этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Хотя адмирал Каллахэн возродил было эту тактику, а Джеллико вроде бы с ней согласился, он сам почти не отрабатывал на манёврах раздельные действия. Джеллико предпочитал действовать единой кильватерной колонной, хотя всё-таки ему пришлось позволить быстроходной 5-й эскадре линкоров некоторую свободу. Вполне вероятно, что Джеллико поступил так против собственного желания, его математический ум предпочитал единое командование, более того, он выпускал боевые приказы, а не инструкции. Викторианский флот так крепко приучал повиноваться, что большинство его адмиралов и капитанов приняли эти 75 страниц, как святую библию. Джеллико не хватало нельсоновской хватки, и он требовал от своих капитанов исполнения письменных приказов. Джеллико не понимал, что успех действий большого флота, три четверти которого он сам просто не мог видеть, будет зависеть от инициативы адмиралов и капитанов, реализующих его идеи с учётом сложившейся обстановки. А этой самой инициативы у них не было и в помине.

Всё это было усугублено неблагоприятным стечением обстоятельств. В Ютландском бою сыграли роль два фактора: плохая видимость и время установления контакта линейными флотами — до темноты оставалось совсем недолго. По словам одного офицера: «Разве следовало ожидать, что более слабый германский флот позволит себя уничтожить, чтобы подтвердить нашу концепцию ведения боя?» Коуэн, командовавший «Принцесс Ройял», писал:

«Увидев Гранд Флит на дистанции артиллерийского выстрела, мы едва не начали бросать в воздух фуражки — было похоже, что мы крепко поймали их. Немцы встретились с превосходящими силами, жаждущими крови. Затем, однако, началось это нелепое помпезное развёртывание. Я совершенно не мог понять его смысла. Мы отчаянно хотели, чтобы хоть одна дивизия линкоров из 8 пристроилась за кормой линейных крейсеров. Ведь тогда появлялся дополнительный шанс смять голову немецкой колонны».

Будем справедливы — это заявление стало результатом склоки между Битти и Джеллико, а не стремлением найти истину. Джеллико мог бы развернуть 2-ю и 4-ю эскадры линкоров к востоку от германской линии, а 1-ю и 5-ю — к западу, в этом случае боевой разворот Шеера не дал бы никакой выгоды. Зажатый между двумя соединениями, каждое из которых совсем немного уступало его собственным силам, он вынужден был бы принять бой или бежать, бросив броненосцы Мауве на произвол судьбы. Но, разумеется, такое легко предлагать сегодня, 31 мая 1916 года приказать нечто подобное для Джеллико было гораздо труднее, а сделать такое по собственной инициативе вице-адмирал Берни не мог в принципе. Джеллико писал: «Ни один из моих критиков не понимал, насколько влияли на управление флотом отсутствие информации о противнике и плохая видимость». Тем более что вряд ли следовало ожидать быстрого уничтожения германских кораблей.

Я уже говорил, что немцам не следовало рассчитывать на уничтожение значительного числа британских кораблей даже в самых благоприятных условиях. Но то же самое можно сказать и об англичанах!

Второй главной причиной нерешительных итогов боя была склонность Джеллико к слишком осторожным действиям, что было ясно видно из его письма Адмиралтейству в октябре 1914 года. Джеллико предпочитал отворачивать от торпедных атак и медленно реагировал на боевые развороты Шеера. Здесь придётся согласиться с Уолтером Коуэном: «Урок боя был для меня ясен. Если ты не используешь возможности, предоставленные врагом, более они не повторяются. Если более сильному флоту предоставляется возможность атаковать, следует забыть о всяких торпедах. Повреждения от торпедных попаданий в тот день были ничтожны по сравнению с результатами артиллерийского огня». Хотя в этом он был неоригинален, не раз, не два и не пять говорилось, что на войне нельзя добиться успеха, ничем не рискуя.

Джеллико придавал слишком много значения опасности атак подводных лодок во время генерального сражения, он питал необъяснимую уверенность, что враг насыплет плавающих мин в свою кильватерную струю. Английский командующий слишком боялся атак вражеских миноносцев, но в то же время он крайне низко ценил собственные торпеды.

Такая сверхосторожность была результатом сплава нескольких факторов. Первым среди них можно назвать засушенный академический подход к любой проблеме. Второе: спустя два года войны и физически, и умственно Джеллико был уже не тем предприимчивым лидером, которого когда-то знал Фишер. Третье: ещё в 1890 году Мэхен предупреждал, описывая сражения XVIII века, что «внимание офицеров Королевского Флота не привлекли радикальные изменения техники, которые должны были привести к радикальным изменениям идей». Особенно справедливо это было по отношению к техническим нововведениям последнего десятилетия. Кроме того, увлёкшись гонкой вооружений с Германией, англичане совершенно забыли о человеческом факторе, они не смогли воспитать боевых командиров, спутав это понятие с «командиром боевого корабля». С четвёртым фактором не сталкивался ни один британский командующий со времён Армады. Добиваясь своих побед, Родней, Хоу, Джервис и Нельсон рисковали не более чем третью британского флота. Стратегия кайзера заставила Адмиралтейство бросить на карту все до последнего человека, Джеллико не мог рисковать своими дредноутами, чтобы «выиграть или проиграть всё».

В своём дневнике капитан 1 ранга Герберт Ричмонд писал:

«Абсолютно необходимо смотреть на всю войну в целом, а не сосредотачиваться на одном германском флоте. Мы должны были истощить Германию, уничтожить Германию. Уничтожение германского флота — это средство достижения результата, а не сам результат. Если, пытаясь уничтожить германский флот, мы рискуем поставить под угрозу глобальную цель, такой риск слишком велик».

Джеллико охотно ухватился за этот аргумент. Он-де не смел допустить риска гибели британского линейного флота. Но зададимся вопросом, а существовала ли такая опасность? Каков мог быть исход Ютландского боя при более благоприятном для немцев стечении обстоятельств (хотя куда больше)? Наверное, они могли одержать более убедительную тактическую победу, например, при фантастическом везении Шеер мог потопить 5–6 британских дредноутов. Но я искренне убеждён, что перетопить весь Линейный Флот Джеллико немцы просто физически не могли, снарядов бы не хватило! А что меняла гибель одной дивизии британских линкоров в стратегической ситуации? Абсолютно ничего, на суше маршалы укладывали цвет британской нации десятками тысяч при нулевых результатах, но почему-то никто не усомнился в конечной победе. На море немцы как были заперты в границах Северного моря, так там и остались бы; утверждать, будто на следующий день после сражения в порты Германии хлынул бы поток иностранных судов, по меньшей мере несерьёзно.

Это сухие схоластические рассуждения. В очередной раз повторю: у немцев не было возможности уничтожить Гранд Флит. «Проиграть войну за полчаса» не смог бы даже Джеллико. Это всего лишь очередное звено в цепи оправданий, а они всегда найдутся в избытке, если возникает такая необходимость. После того как во Франции началась позиционная война, «большинство опытных командиров действовали бы так же, как это делал Джеллико. Он стал оружием, решавшим судьбы мира. Он не был готов принять неизмеримый риск», — писал адмирал Четфилд. «Однако понимание того, что генеральное сражение не есть необходимость в данной ситуации и к нему не следует стремиться, слишком рискуя, не должно было продиктовать оборонительный образ мышления или тактические схемы», — заявил Черчилль, старавшийся продвинуть на первые роли своего любимца Битти.

Сейчас самое время поговорить об этой фигуре. Если беспристрастно посмотреть на биографию Битти, то выяснится, что перед нами неприглядная, но типичная фигура политического назначенца и оголтелого карьериста, которому связи в высших сферах заменяют и профессиональные знания, и талант. Кем был бы Битти без Черчилля? Отставным контр-адмиралом (фигура для Великобритании вполне заурядная), проживающим в Америке на деньги жены, — и не более того! Но в Адмиралтейство пришёл Черчилль, и при его поддержке Битти сделал огромный скачок по служебной лестнице, явно перемахнув свой потолок некомпетентности. Его действия на посту командующего Флотом Линейных Крейсеров примечательны лишь одним — бьющей через край агрессивностью. И всё! Может, именно за это его полюбил Черчилль, который сам был некогда гусарским лейтенантом? Осмотрительность, методичность, рассудительность — ничего этого Битти не имел. «Вот это дух! На цепь сажать надо. Землю роет…» — сказал в «Капитальном ремонте» про одного из морских офицеров Леонид Соболев.

Говорят, что Битти показал себя неплохим тактиком… Не уверен. Мы имеем массу примеров, которые доказывают обратное, в целом его руководство линейными крейсерами следует оценить как абсолютно неудовлетворительное. Комендоры Битти стреляли не как сапожники, а гораздо хуже. И кто за это должен отвечать, если не командир соединения? Ещё в бою на Доггер-банке командиры Битти не сумели разобраться с распределением целей. Командир «Тайгера» думал… В таких случаях обычно замечают: «Не занимайтесь вещами, которые вам не по силам». Сделал Битти какие-либо выводы из этого боя? Никаких! В Ютландском бою эта история повторяется в мельчайших деталях. И снова, по мнению Битти, виновата система, а он сам остаётся вне подозрений. Кто подобрал и держал таких людей, как контр-адмирал Мур и капитан 1 ранга Пелли? Адмирал Битти, кто же ещё. Кому в голову пришла светлая мысль укомплектовать лучший свой корабль («Тайгер») самой худшей командой, чуть ли не штрафниками? Тому же Битти. И уже ни в какие ворота не лезущий пример с флагманским связистом адмирала лейтенантом Сеймуром. Человек показал полнейшую профессиональную несостоятельность, но его оставляют на прежней должности.

Вот сухой перечень ошибок, которые допустил адмирал Битти во время Ютландского сражения. Первая: начал бой, не дождавшись присоединения 5-й эскадры линкоров. Более того, он вообще потерял контроль над этим соединением, ограничившись руководством кораблями, которые оказались «под рукой», то есть только линейными крейсерами. Вторая: во время «Бега на север» не сумел проинформировать Джеллико о контакте с противником. Третья: весьма неуклюжие манёвры в период развёртывания Гранд Флита, серьёзно попортившие нервы адмиралам и капитанам Линейных Сил. Четвёртая: таинственная петля, выполненная в последние минуты светлого времени[7]. Пятая: упущенная возможность расстрелять броненосцы адмирала Мауве. Шестая: совершенно неверное суждение о действиях немцев ночью, ещё более ошибочное, чем мнение Джеллико. Это лишь самые очевидные промахи, лежащие на поверхности. Наверное, хватит? Ну и вспоминается уже совершенно непристойная возня, затеянная Битти после сражения с целью взвалить всю вину за неудачи на Джеллико.

Теперь попытаемся разобраться с долей вины Джеллико. Этот адмирал оказался в положении унтер-офицерской вдовы, которая сама себя высекла. Английские снаряды были плохи, с этим никто не спорит. Но кто повинен в плохом качестве снарядов и совершенно идиотских правилах приёмки боеприпасов флотом? Разумеется, начальник отдела вооружений Адмиралтейства. А кто занимал эту должность много лет и считался лучшим специалистом британского флота в области артиллерии? Капитан 1 ранга Джон Джеллико. Да, адмиралы и командиры отдельных кораблей подвели Джеллико. Опять же, ещё в 1914 году половина адмиралов Гранд Флита показала, что не соответствует занимаемым должностям. Уоррендер и Арбетнот ясно продемонстрировали это во время декабрьского эпизода, Левесон и Стэрди приложили массу усилий, чтобы подготовить катастрофу при Коронеле. И что делает Джеллико? Оставляет их на важнейших командных должностях, после чего сетует на своих младших флагманов. Командир 5-й эскадры линкоров Эван-Томас сделал всё возможное и невозможное, чтобы погубить лучшие линкоры британского флота, не его вина, что немцы не сумели воспользоваться фантастическим подарком. Однако после боя Эван-Томас остаётся на своей должности. Кто виноват в этом? Только главнокомандующий. В распоряжении Джеллико было два года после начала войны, чтобы разобраться с качествами своих командиров и что-то предпринять, но не было сделано решительно ничего. Вообще, когда читаешь описание действий большинства британских адмиралов в годы Первой Мировой войны, создаётся впечатление, что простая вешалка для адмиральского мундира, поставленная в боевой рубке, принесла бы больше пользы. По крайней мере, от неё не было бы никакого вреда. А принимать решения эта вешалка умела не хуже адмиралов.

В общем, наверное, прав был король, когда оценил действия Джона Джеллико, присвоив ему 15 января 1918 года титул виконта Скапа — места, где Гранд Флит простоял в бездействии и неподвижности 4 года. Ведь битвы-то не было, хоть всё и завершилось победой. Однако на фоне титулов лорда Сент-Винцента, присвоенного Джону Джервису, барона Нильского, дарованного Горацио Нельсону, барона Нордкап, полученного Брюсом Фрэзером, титул Джеллико выглядит оскорблением.

Действия британских адмиралов в Ютландском бою дают основания для любопытного заключения. Если бы возможно было при Цусиме заменить Рожественского и Небогатова на любого человека из этого комплекта никчемной серости, результат получился бы тот же самый! Не помогли бы никакие хвалёные британские традиции и огромный морской опыт. Управление эскадрой в штормовых условиях, каким бы трудным оно ни было, не имеет ничего общего с управлением эскадрой в бою.

Ну, а поведение чинов Адмиралтейства вообще ни оправдать, ни объяснить невозможно. Идёт генеральное сражение, которое может решить исход войны, но умаявшиеся адмиралы решают отдохнуть, задницы отсидели в мягких креслицах. На мостике-то под снарядами не в пример легче стоять, чем из тёплой комнаты руководить. Что же касается поступков контр-адмирала Томаса Джексона, то они вообще дают все основания обвинить этого человека в измене. Даже если допустить, что всё сделанное было сделано не по злому умыслу, остаётся лишь в очередной раз со вздохом процитировать Талейрана: «Это хуже, чем преступление. Это ошибка».

В целом в вину Джеллико можно поставить скорее неправильные суждения, чем прямые ошибки, которые характерны для Битти, однако одну фактическую ошибку, причём грубейшую, Джеллико всё-таки совершил. Если включение в состав Флота Открытого Моря броненосцев адмирала Мауве можно считать в значительной мере случайным эпизодом, то Джеллико держал в составе Гранд Флита столь же устаревшие и столь же бесполезные броненосные крейсера совершенно сознательно и даже сформировал из них разведывательную завесу. Что это дало? Ровно треть потерь в Ютландском сражении, как в потопленном тоннаже, так и в людях.

И в заключение ещё один нестандартный вывод. Кого же можно назвать настоящим героем Ютландского сражения? Командира 2-й эскадры лёгких крейсеров коммодора Гуденафа! Вот чьи действия заслуживают самой высокой оценки! Он сделал всё, что требовалось от командира разведывательного отряда, несмотря на противодействие противника. Он сделал даже больше, сумев в ночном бою умело использовать свои торпеды. Помните, я говорил о людях, которые умеют изменять обстановку в свою пользу?

А сейчас самое время поговорить о том, кто действительно потерпел полное и безоговорочное поражение в Ютландском бою. Самое странное, что ни сами адмиралы, ни анализировавшие сражение историки на это не обратили внимания. Впрочем, этому можно найти довольно простое объяснение — ведь погибла всего лишь идея, пусть даже она была руководящей и направляющей. Да-да, я говорю об ещё одном проявлении кризиса идей, который имел место в начале ХХ века.

Почему-то никто не заметил, что Ютландский бой стал концом идеи Гранд Флита — сосредоточения максимально возможного числа линкоров в одном соединении под командой одного адмирала. Между прочим, именно этой идеей руководствовались все без исключения флоты, бездумно выбрасывая в море десятки миллионов фунтов стерлингов, марок, долларов, франков и рублей. Больше линкоров, ещё больше, ещё больше… И никто не задумался: возможно ли в принципе управление соединением, в состав которого вошли десятки линкоров, десятки крейсеров и сотни эсминцев. Сражение показало, что это нереально по определению, ни Джеллико, ни Шеер не сумели справиться с управлением своими флотами. Более того, командиры минных флотилий обоих противников тоже не сумели удержать под своим контролем собственные корабли. Именно неадекватностью системы управления объясняются неудовлетворительные действия отдельных эскадр и дивизионов.

Судя по всему, командование всех крупнейших флотов без исключения механически перенесло опыт прежних войск в эпоху дальнобойной артиллерии и мощных турбин. Ведь в морских сражениях XVII века участвовало до 100 линейных кораблей с каждой стороны, и уже тогда адмиралы теряли контроль над частью своих сил. В крупнейших сражениях эпохи Великой французской революции это количество резко сократилось примерно до 30 линейных кораблей с каждой стороны, и командующим вроде бы удалось снова взять развитие событий под свой контроль. Наверное, из этих оценок исходили военно-морские теоретики, не видевшие ничего ужасного в создании Гранд Флита из 28 линкоров и 9 линейных крейсеров, хотя британские адмиралы всё-таки проявили осторожность, разделив монстра на две составляющие: Линейный Флот и Флот Линейных Крейсеров. Немецкий Флот Открытого Моря был лишь немногим меньше по численности.

Однако никто не учёл кардинальных изменений в характере морских сражений. Если корабли, участвовавшие в бою у Текселя периода англо-голландских войн, очень мало отличались от кораблей прославленного адмирала Нельсона, то сравнивать линкор 1916 года с ними… Даже не смешно, а просто глупо. Сражения парусного флота растягивались на несколько дней, маневрирование велось более чем неспешно, как я уже упоминал, фаза сближения при Трафальгаре заняла более 3 часов. В ХХ веке линкоры открывали огонь по противнику через несколько минут после его обнаружения, темп развития событий резко увеличился. Дальнобойная артиллерия и резко увеличившиеся скорости уже не оставляли адмиралам времени на тщательное обдумывание диспозиции и манёвров, а командиры кораблей имели в своём распоряжении буквально секунды на осмысление полученного приказа и его исполнение. И дело здесь не только в неадекватности средств связи, точнее, не только в ней одной, хотя попытка сигналить флагами с линейного крейсера, несущегося навстречу противнику со скоростью 25 узлов, совсем не то, что такой же сигнал с броненосца, имеющего парадный ход 12 узлов. Радиостанции эпохи Первой мировой войны совершенно не подходили для поддержания оперативной связи, но даже будь в распоряжении Джеллико и Битти современные уоки-токи, вряд ли им бы стало намного легче. Колонна из более чем 20 линкоров физически не в состоянии оперативно отреагировать на изменение ситуации и новый приказ командующего, недаром в ходе сражения оба флота развалились на отдельные дивизии кораблей и сумели восстановить единый строй лишь на следующий день, хотя Шеер и Джеллико изо всех сил пытались сделать это как можно раньше. Ведь в годы Второй мировой войны и американские, и японские авианосные соединения, несмотря на гораздо более совершенные средства связи, неизменно рассыпались при отражении воздушных атак, и никакие силы не могли заставить их маневрировать как единое целое. Правда, к этому времени темп боя увеличился ещё больше.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

КАК НАПОЛЕОН ПРОИГРАЛ «БИТВУ НАРОДОВ»

Из книги автора

КАК НАПОЛЕОН ПРОИГРАЛ «БИТВУ НАРОДОВ» Российский император Александр I считал, что мало отомстить Наполеону за поражения и унижения предыдущих лет одним изгнанием из пределов России. Царю нужна была полная победа над врагом. В этот момент Россия, Пруссия, Швеция и Англия


Как Наполеон проиграл «Битву народов»

Из книги автора

Как Наполеон проиграл «Битву народов» Российский император Александр I считал, что мало отомстить Наполеону за поражения и унижения предыдущих лет одним изгнанием из пределов России. Царю нужна была полная победа над врагом. В этот момент Россия, Пруссия, Швеция и Англия


Кто проиграл?

Из книги автора

Кто проиграл? Обычно после боя задают вопрос прямо противоположный: а кто же этот бой выиграл? Но в данном случае мне кажется более уместной именно такая формулировка, потому что действия обеих сторон были слишком далеки от идеала, но самое главное — ни одна из сторон не