Глава 4. Ливонская война 1558–1583 гг

История Ливонской войны, несмотря на изученность целей конфликта, характера действий противоборствующих сторон, итогов произошедшего столкновения, остается в числе ключевых проблем российской истории. Свидетельство тому – многообразие мнений ученых, пытавшихся определить значение этой войны среди других важнейших внешнеполитических акций Московского государства второй половины XVI века.

Среди работ, посвященных изучению Ливонской войны, актуальным остается исследование Г. В. Форстена «Балтийский вопрос в XVI–XVII столетиях (1544–1648 гг.)», первый том которого посвящен начатой Россией в 1558 году войне за Прибалтику. Написанная по ливонским источникам, работа Форстена дает широкую панораму событий, происходивших в то время на орденских землях. Единственным серьезным упущением автора является заявление о неправомерности русского требования о возобновлении уплаты «юрьевской дани», высказанное им на основе немецких документов. За Россией Г. В. Форстен признает лишь право Пскова на получение с ливонцев мизерной дани в 5 пудов меда, подчеркивая тем самым несправедливость выдвинутого царем Иваном IV ультиматума выплатить ему по одной марке с каждого дома в Дерпте (Юрьеве Ливонском).[187]

В советское время вышла всего одна монографическая работа, посвященная борьбе за Прибалтику, начатой русским царем. Речь идет о выпущенной в 1954 году книге В. Д. Королюка «Ливонская война». Многие положения монографии устарели, ряд утверждений автора подвергнут критике. Однако, как это часто бывает, оспаривались именно очень точные его наблюдения о принципиально разном видении Иваном IV и Алексеем Адашевым стоящих перед Россией внешнеполитических задач.[188] С другой стороны, неотмеченными остались действительно существенные недостатки работы Королюка: слабое освещение хода военных действий, отсутствие всякого упоминания о военной реформе Стефана Батория (!), объяснение причин поражения не только действительными факторами (экономическим истощением страны), но и изменническими действиями бояр-заговорщиков. Героическая оборона Пскова, сыгравшая исключительно важную роль в срыве дальнейших завоевательных планов польского короля и, как итог, приведшая к окончанию войны, описана автором недостаточно полно.

Основные направления внешней политики России второй половины XVI века через призму борьбы с татарскими нападениями рассмотрены были А. А. Новосельским. Исходя из общего для большинства советских историков тезиса о невозможности для Московского государства вести в то время борьбу с Крымом и Турцией, он полагал, что в сложившейся обстановке более перспективным являлось включение России в борьбу за выход к Балтийскому морю. При этом исследователь утверждал, что «Ливонская война была задумана царем Иваном IV задолго до ее начала…»,[189] не подкрепляя свое заявление доказательной ссылкой на источники. Более убедительными представляются выводы А. А. Новосильского о тесной связи татарских нападений с событиями Ливонской войны и невозможности сосредоточения всех русских войск в Прибалтике из-за опасения вторжения крымских и ногайских орд. Угроза татарского нападения оставалась реальной: лишь в течение трех из 24 лет войны на южных рубежах набегов не было зафиксировано.[190]

Среди исследователей, изучавших причины Ливонской войны, есть несколько историков, справедливо полагавших, что произошедшее в конце 1550-х годов изменение внешнеполитического курса русского правительства было ошибкой. Еще Н. И. Костомаров писал: «Время показало все неблагоразумие поведения царя Ивана Васильевича по отношению к Крыму». Он «не воспользовался удобным временем – эпохою крайнего ослабления врага, а только раздразнил его, дал ему время оправиться и впоследствии возможность отомстить вдесятеро Москве за походы Ржевского, Вишневецкого и Адашева».[191] Точку зрения Н. И. Костомарова вполне разделял Г. В. Вернадский, подчеркнувший, что борьба с татарами была «подлинно национальной задачей» и, несмотря на сложность покорения Крыма (по сравнению с завоеванием Казани и Астрахани), она была вполне выполнимой. Помешала ее решению начатая в январе 1558 года Ливонская война. «Реальная дилемма, с которой столкнулся царь Иван IV, – писал Г. В. Вернадский, – состояла не в выборе между войной с Крымом и походом на Ливонию, а в выборе между войной только с Крымом и войной на два фронта как с Крымом, так и с Ливонией. Иван IV избрал последнее. Результаты оказались ужасающими».[192] Исследователь высказал интересное предположение о том, что направленная в Ливонию русская армия первоначально предназначалась для военных действий против Крымского ханства. Во главе войск стояли служилые татарские царевичи: Шах-Али, Кайбула и Тохтамыш – московский претендент на ханский трон, вверенные им части по преимуществу состояли из соединений касимовских и казанских татар. Лишь в последний момент армия, предназначенная для вторжения в Крым, была направлена на границы с Ливонским орденом.[193] Решив начать борьбу за Прибалтику, царь потерял интерес к проблеме Крыма. Все силы и ресурсы страны были переброшены на северо-запад, но непосредственно перед началом войны. В этой связи следует очень осторожно отнестись к отмеченным Л. А. Дербовым обстоятельствам обнаружения в 1554 году возвращавшимися из Москвы ливонскими послами русских военных приготовлений на границах. Тот факт, что они «встречали на дороге через каждые 4–5 миль новые ямские дворы с множеством лошадей и видели огромные обозы с оружием, порохом и свинцом, направлявшиеся к ливонскому рубежу», на тот момент следует воспринимать как демонстрацию силы и средство психологического давления на власти Ордена с целью заставить их отказаться от поддержки Швеции, собиравшейся начать войну с Россией и искавшей союзников среди соседних государств. Расчет русских властей оказался точным. Ливония, первоначально поддерживавшая военные приготовления шведского короля Густава I, так и не решилась на открытую конфронтацию с Московским государством.[194]

Слабая изученность многих обстоятельств Ливонской войны порождает досадные ошибки даже в работах маститых ученых. Примером этого может служить известная монография А. А. Зимина и А. Л. Хорошкевич «Россия времени Ивана Грозного». Так, вопреки давно известным фактам, авторы определили численность оборонявшего в 1581 году Псков русского гарнизона в 50 тыс. пехоты и почти 7 тыс. конницы (на 10 тыс. воинов больше, чем у Батория, пришедшего под стены Пскова с 47-тысячной армией —!). Грубой ошибкой является утверждение о заключении перемирия между Россией и Швецией в Плюссе (в действительности же – на реке Плюссе).[195]

Можно привести целый ряд подобных примеров, однако и упомянутые выше свидетельствуют о запутанности и неизученности многих аспектов и деталей одного из ключевых событий средневековой русской истории. Разобраться в хитросплетениях борьбы за Ливонию пытаются в последнее десятилетие А. И. Филюшкин, Д. Н. Володихин, В. В. Пенской, белорусский исследователь А. Н. Янушкевич.[196] Определенный интерес представляют выводы, сделанные участниками дискуссии «Первая война России и Европы. «Неизвестная» Ливонская война», проведенной редакцией журнала «Родина» в 2004 г.[197]

* * *

Добившись больших успехов в борьбе с татарскими ханствами, два из которых – Казанское и Астраханское – были завоеваны в 1550-х годах, правительство царя Ивана IV решило подчинить себе еще одно соседнее государство – Ливонскую конфедерацию (внешнюю политику этого союза определял доминирующий в нем Кавалерский Тевтонский орден в Ливонии).[198] При этом задача сокрушения степных татарских орд осталась незавершенной: в причерноморских степях сохранилось Крымское ханство, в 1475 году ставшее вассалом грозной и могущественной Османской (Турецкой) империи. Этот резкий поворот во внешней политике Московского государства, инициатором которого стал думный дьяк И. М. Висковатый, привел Россию к тяжелому поражению, отрицательно сказавшемуся на дальнейшем развитии страны.

Момент, выбранный для начала военных действий (конец 1557 – начало 1558 года), действительно, мог показаться благоприятным. Последовательные противники выхода России к берегам Балтики по ряду причин были не в состоянии оказать Ливонскому ордену экстренной военной помощи. Швеция, проигравшая начатую в 1554 году войну с Россией, крайне нуждалась в мирной передышке. Литва и Польша, процесс слияния которых в единое государство еще не завершился, рассчитывали на устойчивость рыцарского государства. На первых порах они не планировали вмешательства в длительную и тяжелую войну с Московским государством, все выгоды от которой получало Шведское королевство.[199] Крымский хан (в терминологии русских официальных бумаг того времени – «царь»), устрашенный предыдущими победами Ивана IV, не собирался тогда возобновлять войны на русских границах, ограничиваясь обычными набегами. Однако кажущиеся выгоды выбранного момента обернулись важнейшим стратегическим просчетом московского царя. Поражение в Ливонской войне было предопределено заранее. На смену дрогнувшему под русскими ударами Ордену двинулись войска Швеции, Литвы, а затем и Польши, власти которых боялись и не хотели победы России. Быстрой и сокрушительной для врага войны в Ливонии у Ивана IV не получилось. Мнение о военной слабости Ордена, сложившееся в нашей исторической науке, представляется сильно преувеличенным.[200] Несмотря на ряд крупных успехов, полностью овладеть этой небольшой страной, в которой было более 150 замков (не считая больших городов-крепостей), русским войскам в первые годы войны так и не удалось. С вступлением в борьбу за Ливонское наследство Великого княжества Литовского, вскоре объединившегося с Польшей, а затем и Шведского королевства, война для России стала бессмысленной, чреватой полным истощением ее сил и ресурсов.

* * *

Поводом для начала военных действий в Прибалтике стал факт невыплаты Ливонией старинной «юрьевской дани» – издавна установленной денежной компенсации от осевших в Прибалтике немцев за право селиться на землях, лежащих вдоль Западной Двины и принадлежавших полоцким князьям. Позднее эти выплаты трансформировались в весьма значительную дань за захваченный рыцарями-меченосцами русский город Юрьев (Дерпт), построенный в 1030 году киевским князем Ярославом Мудрым, в крещении носившим имя Георгий (Юрий). Справедливость русских требований признавала и ливонская сторона в договорах 1474, 1509 и 1550 годов.[201] На переговорах 1554 года в Москве, согласившись с доводами действовавших тогда солидарно А. Ф. Адашева и И. М. Висковатого, дипломаты Ордена (И. Бокгорст, О. фон Гротхузен) и дерптского епископа (В. Врангель, Д. Ковер) обязались выплатить дань русскому царю с недоимками за три года по 1 марке «с каждой головы». По русским летописным сведениям, ливонские послы должны были «государю дань привести по гривне с человека с Юрьевские области».[202] Однако собрать оговоренную, явно значительную, сумму (60 тысяч марок) ливонцы не смогли даже после начала военных действий. К маю 1558 года в их распоряжении имелось около 30 тысяч марок.[203] Невыполненными оказались и другие требования московского правительства: восстановление в ливонских городах (Ревеле, Риге и Дерпте) русских «концов» (кварталов) и православных церквей в них, обеспечение свободной торговли для русских купцов и отказ орденских властей от союзнических отношений с Литвой и Швецией. Страшась гнева московского царя, ливонские власти нарушили еще одни пункт соглашения с Россией – в сентябре 1557 года они заключили Позвольский договор с Великим княжеством Литовским. Одним из устловий его стало образование военного союза, направленного против Москвы.[204] Узнав об этом, русское правительство направило магистру Фюрстенбергу грамоту с объявлением войны. Однако полномасштабные военные действия тогда не начались – Иван IV надеялся добиться своих целей дипломатическим путем в ходе переговоров, которые велись в Москве вплоть до июня 1558 года (уже после начала боевых действий). Ливонцы также не спешили разрывать отношения с восточным соседом. Возможно поэтому исполнение Позвольского соглашения откладывалось «до того времени, пока не истечет перемирие… на двенадцать лет», заключенное ливонцами с Русским государством.[205]

Тем не менее, нарушение ливонской стороной достигнутых в 1554 году договоренностей дало московскому правительству удобный повод усилить нажим на власти Ордена. Было решено провести военную акцию, чтобы устрашить ливонцев и сделать их более сговорчивыми на предстоящих переговорах. Главной целью первого похода русской армии в Ливонию, состоявшегося зимой 1558 года, стало стремление добиться от Ордена добровольной уступки Нарвы (Ругодива).[206]

Для начала воеводам царя предстояло провести в Прибалтике акцию устрашения, для чего к восточным границам Ливонии была переброшена мобилизованная и хорошо подготовленная конная армия, ранее предназначавшаяся для покорения крымских улусов.[207]

Военные действия начались в январе 1558 года. Московские конные рати во главе с касимовским «царем» Шах-Али и князем М. В. Глинским вступили на землю Ордена, сравнительно легко пройдя через восточные пределы страны. Во время зимней кампании русские и татарские отряды, насчитывавшие 40 тыс. воинов, доходили до балтийского побережья, разорив окрестности многих ливонских городов и замков.[208] Описывая первый поход московского войска, летописец отметил: «Да пошли царь (Шах-Али. – В. В.) и воеводы направо к морю, а войну послали по Ризской дороге и по Колыванской и воевали до Риги за пятьдесят верст, а до Колывани за тритцать».[209] Этот рейд стал откровенной демонстрацией сил Московского государства, призванной оказать силовое давление на нарушившие прежние договоренности и задержавшиеся с выплатой дани орденские власти. Позднее участник похода А. М. Курбский писал, что царь послал воевод своих в Ливонию «не градов и мест добывати, но землю их воевати».[210] Действительно, русские военачальники в ходе этого похода дважды по прямому указанию царя посылали магистру грамоты о присылке послов и возобновлении мирных переговоров. Устрашенные нападением, ливонские власти пошли на уступки: начали сбор дани, договорились с русской стороной о временном прекращении военных действий и направили в Москву своих представителей, в ходе тяжелейших переговоров вынужденных согласиться на передачу России Нарвы.[211] Уступчивость ливонских дипломатов, старавшихся любой ценой предотвратить старшившую власти Конфедерации войну с Московским государством, вызывала все новые и новые претензии со стороны Ивана Грозного. В конце концов он потребовал от послов, чтобы магистр, рижский архиепископ и все епископы Ливонии прибыли в Москву с данью и согласились выполнять все требования русского царя.[212] Но такое положение сохранялось недолго. Сообщения о стремлении Ивана IV подчинить себе Ливонскую конфедерацию, прежде всего – Орден, вызывали протест у многих рыцарей. Установленное перемирие было нарушено сторонниками имевшейся среди них военной партии. Особую тревогу вызывала у них опасность потери Нарвы. Вожделенный для русского царя город-порт был к тому времени окружен заставами, выход к морю из реки Наровы перекрыла крепость, построенная в 1557 году дьяком И. Г. Выродковым.[213] В марте 1558 года нарвский фогт Эрнст фон Шленненберг, ярый противник политики уступок московскому царю, приказал обстрелять русскую крепость Ивангород, спровоцировав ответные бомбардировки, а в итоге – и штурм Нарвы. После получения сообщения о выступлении на помощь гарнизону Нарвы отрядов из Ревеля и Феллина, русские воеводы начали штурм города и 11 мая 1558 года вынудили обороняющийся в замке гарнизон сложить оружие. Известие об этом вызвало радость у царя, повелевшего начать новое наступление московских войск в Ливонии.[214]

Во время начавшегося после этого инцидента второго похода в Прибалтику, в мае-июле 1558 года русскими было захвачено более 20 крепостей, в том числе важнейшие – уже упомянутая Нарва, Нейшлосс, Нейгауз, Кирнпе и Дерпт.[215] В последнем победителям досталось 552 больших и малых орудий. Хотя Дерпт (Юрьев Ливонский) обороняли не только местные жители, но и отряды наемников – 2 тыс. «заморских немец», отстоять город они не смогли. Город был взят 20 июля 1558 года. При осаде Дерпта впервые в годы Ливонской войны русские артиллеристы применили зажигательные снаряды.[216] В ходе летнего похода 1558 года войска московского царя вплотную приблизились к Ревелю и Риге, разорив их окрестности.

После одержанных побед русские рати ушли из Ливонии, оставив в занятых городах свои гарнизоны. Этим обстоятельством решил воспользоваться коадьютор (заместитель магистра), бывший феллинский командор Готхард Кетлер, командовавший войсками Ордена.[217] Собрав 19-тысячную армию (2 тыс. конницы, 7 тыс. кнехтов, 10 тыс. вооруженных крестьян), в составе которой находились и наемные войска («заморскиа люди»), он попытался вернуть утраченные восточные замки, прежде всего – в Дерптском епископстве.[218] В конце 1558 года войска Кетлера подступили к крепости Ринген (Рынгола), защищаемую гарнизоном, насчитывающим всего «сорок сынов боярских» и 50 стрельцов во главе с воеводой Русином Даниловичем Игнатьевым.[219] Русские мужественно сопротивлялись, продержавшись пять (по другим сведениям – шесть) недель, отразив два приступа. На помощь осажденным выступил 2-тысячный отряд князя М. П. Репнина. Его воинам удалось разбить передовую ливонскую заставу под командованием Иоганна (Ягана) Кетлера, брата коадьютора, взятого в плен с 230 другими воинами. Однако затем русский отряд был атакован главными силами Кетлера и разбит. Эта неудача не смогла поколебать мужества защитников Рынголы, которые продолжали отчаянно сопротивляться. Немцы овладели крепостью 11 ноября 1558 года в ходе третьего штурма, продолжавшегося три дня, после того, как у осажденных закончился порох. Последние защитники Рингена, были уничтожены, сдапвшиеся – уведены в плен.

Потеряв в боях под Рингеном пятую часть своего войска (почти 2 тыс. человек) и потратив на осаду около полутора месяцев, Кетлер попытался развить успех. В конце октября его войско совершило набег на псковские порубежные места. Ливонские отряды «обожгли» посады городка Красного и разорили Святоникольский монастырь под Себежем. Затем войско Кетлера, раненного в одном из боев (8 ноября), отступило к Риге (по другим сведениям – в Венден).[220]

Победа орденского войска под Рингеном и разорение псковских мест разгневали русского царя и обернулись для ливонцев новой большой бедой. В ответ на действия Кетлера в Ливонию вступило московское войско князя С. И. Микулинского и П. В. Морозова, в течение месяца опустошавшее южную Ливонию.[221]

Решающее сражение зимней кампании 1558/1559 годов произошло при городе Тирзене, где 17 января 1559 года встретились большой ливонский отряд рижского домпробста Фридрихом Фелькерзама и русский Передовой полк во главе с князем Василием Семеновичем Серебряным. В упорном бою немцы потерпели поражение. Фелькерзам и 400 рыцарей погибли, остальные попали в плен или разбежались. После этого русское войско беспрепятственно совершило зимний рейд по землям Ордена «по обе стороны Двины», дойдя до самой Риги. Здесь московские рати простояли три дня, далее двинулись к границе Пруссии, а в феврале вернулись назад, выйдя к Опочке. Во время похода в окрестностях Дюнамюнде был сожжен рижский флот.[222]

В марте-апреле 1559 года русское правительство, посчитав свое положение в новозавоеванных прибалтийских городах достаточно прочным, при посредничестве датчан пошло на заключение шестимесячного перемирия с магистром В. Фюрстенбергом – с 1 мая по 1 ноябрь 1559 года. Мнение ряда историков о решающей роли в этом перемирия Адашева[223] может быть оспорено. Инициатива заключения соглашения о приостановке военных действий исходила от представителей нового датского короля, Фредерика II, на союз с которым рассчитывал Иван IV. О своем согласии на перемирие московский государь объявил на прощальной аудиенции данной датским послам 12 апреля 1559 года. По другому и быть не могло – именно царь решал тогда вопросы войны и мира. Адашев, очевидно, лишь воспользовался сложившейся ситуацией, пытаясь военным путем разрешить крымскую проблему. В правильности этих предположений убеждает факт заключения после успешной зимней кампании русских войск 1563 года аналогичного, дважды продляемого, перемирия между Россией и Великим княжеством Литовским, позволившего противнику собраться с силой и в 1564 году нанести русской армии ряд ощутимых поражений. Отметим, что оно было заключено через два года после смерти Адашева.

Получив в 1559 году крайне необходимую передышку, орденские власти во главе с Г. Кетлером, ставшим 17 сентября 1559 года новым магистром,[224] призвали на помощь войска соседних государств: Великого княжества Литовского (вскоре объединившегося с Польшей),[225] Дании и Швеции, поспешивших разделить между собой прибалтийские земли, которые не были заняты русскими войсками.

Заручившись поддержкой литовцев и шведов, Готхард Кетлер в октябре 1559 года, «не дождався сроку, на колко их государь пожаловал, за месяц до ноября первого числа», наняв новые отряды «заморских немец», разорвал перемирие с Москвой. Война вспыхнула с новой силой.[226] Новому магистру удалось неожиданным нападением разбить близ Дерпта отряд воеводы З. И. Очина-Плещеева. В битве пало более тысячи русских воинов. В дополнительных записях к Никоновской летописи указано, что в битве погибло 70 детей боярских и 1000 боевых холопов. Столь большие потери автор этого сообщения объяснял оплошностью русских воевод, так как «поденщиков и сторожей у них не было, зашли их немцы всех на станех, потому их, по грехом и побили».[227]

Несмотря на поражение прикрывающей город рати, начальник юрьевского (дерптского) гарнизона – воевода Катырев-Ростовский – успел принять меры к обороне города. Когда Кетлер осадил Юрьев Ливонский (Дерпт), русские встретили его войско орудийным огнем и атаками конницы, выходившей на вылазки. В течение 20 дней ливонцы безуспешно пытались разрушить стены огнем своих пушек. Не решившись на долгую зимнюю осаду или приступ, магистр был вынужден отступить. Отряд князя Г. В. Оболенского и стрелецкого головы Т. И. Тетерина разбил арьергард рыцарского войска. В бою были захвачены 23 пленных, сообщивших о намерении Кетлера напасть на крепость Лаис (Лаюс).

В этом замке стоял небольшой русский гарнизон под командованием князя А. С. Бабичева и А. Соловцова, с которыми находилось 100 детей боярских и 200 стрельцов. На помощь им была срочно направлена стрелецкая сотня головы А. Кашкарова, успевшая прибыть в Лаис накануне подхода к крепости ливонских войск. Осада началась в ноябре 1559 года. В ходе бомбардировки городских укреплений противнику удалось разрушить стену на протяжении 15 саженей, однако стрельцы успели заделать пролом деревянными щитами. Тем не менее, понадеявшись на многочисленность своего войска, рыцари предприняли двухдневный штурм, успешно отраженный осажденным гарнизоном. Во время осады Лаиса метким огнем русской артиллерии были разбиты две неприятельские пушки. Кетлер, потерявший в боях за Лаис 400 воинов, снял осаду и отступил к Вендену.[228]

Одной из причин неудачных действий нового магистра стала несогласованность действий и откровенно враждебные отношения между государствами, на помощь которых рассчитывал Кетлер – Швецией и Данией, воевавших до 1570 года, Швецией и Литвой, даже между Литвой и Польшей до их объединения в 1569 году. Именно это обстоятельство позволило русским войскам до поры до времени вести успешные военные действия в Прибалтике. 9 (по другим сведениям – 14) февраля 1560 года войско во главе с воеводами – князьями И. Ф. Мстиславским и П. И. Шуйским – заняло Мариенбург (Алыст).[229] Летом того же года началось новое большое русское наступление. На этот раз целью московских воевод была крепость Феллин (Вильян). Несмотря на неравенство сил, ливонское рыцарское войско двинулось навстречу 60-тысячной русской армии, которой командовали воеводы И. Ф. Мстиславский, М. Я. Морозов и А. Ф. Адашев.[230] Вперед был выслан 12-тысячный отряд князя В. И. Барбашина. Перед ним поставили задачу перерезать дорогу, по которой шло сообщение Феелина с приморской крепостью Гапсаль.

Передовую рать и атаковали ливонцы. Но в столкновении с русскими войсками, произошедшем 2 августа 1560 года под Эрмесом, главные силы ордена были разбиты. В бою конница Барбашина окружила, разгромила и уничтожила отряд немецких рыцарей во главе с ландмаршалом Филиппом фон Беллем (ок. 1 тыс. человек), пытавшимся внезапно атаковать русских всадников. Среди убитых в сражении и взятых в плен ливонцев оказался 261 рыцарь. В плен сдалось 120 рыцарей и 11 комтуров, в том числе и сам ландмаршал фон Белль – лучший военачальник Ливонии. Его пленил «пахолик» – боевой холоп Алексея Адашева.[231] Позднее он (фон Белль) был доставлен в Москву и там, за вызывающую дерзость, казнен по приказу царя Ивана IV (вместе с братом Бернтом Шалем фон Беллем, комтуром голинским и 3 другими старшими рыцарями – Генрихом фон Галеном, фогтом боушенбургским, Христофором Зиброком, фогтом кандавским и комтуром фон Беленом).[232] Рыцари были обезглавлены, а тела их брошены собакам.

Победа при Эрмесе открыла русским путь на Феллин (современный эстонский горо Вильянди) – в то время одну из сильнейших крепостей Ливонии, где проживал бывший магистр В. Фюрстенберг. Там же была сосредоточена большая часть ливонской артиллерии – «кортуны великие», закупленные в немецком Любеке.[233] Осадив замок, который обороняло 300 наемных кнехтов, армия Мстиславского, Морозова и Адашева подвергла его трехнедельному непрерывному орудийному обстрелу. Здесь, под Вильяном, русские войска впервые с начала войны вели правильную осаду, окружив замок шанцами. Об этом сообщил Б. Рюссов, написавший: «московит обвел [замок] окопами».[234] В результате бомбардировки орденской крепости зажигательными ядрами, в ней не осталось ни одного целого здания. 30 августа 1560 г. после разрушения городской стены немцы-наемники из крепостного гарнизона, вопреки уговорам Фюрстенберга, сдали город русским воеводам. Среди пленных, захваченных в этой крепости, оказался и сам бывший магистр.[235]

В завоеванном Вильяне были оставлены на воеводстве И. И. Очин-Плещеев, О. Д. Меншиков-Полев и Р. В. Олферьев. Однако царь, которому сообщили о взятии города и сделанных военачальниками распоряжениях, приказал переменить воевод. Вместо Очина-Плещеева в Вильяне был оставлен впавший в немилость А. Ф. Адашев, во время этого похода командовавший «нарядом» – русской артиллерией.

Овладев Феллиным, большой воевода – князь Иван Федорович Мстиславский, ослушался царского наказа о немедленном выступлении на Колывань (Ревель) и двинул войска на замок Вейсенштейн (эстонское название – Пайде, русское – Белый Камень). Но, выступая в поход, он не взял с собой стенобитенный «наряд» и потому так и не смог взять хорошо укрепленный Вейсенштейн. Простояв под «Пайдой-городком» 6 недель (до 18 октября 1560 года), русские воеводы вынуждены были отступить в свои крепости, потеряв на приступах много посошных людей.[236]

* * *

Успехи русского оружия ускорили начавшийся распад Ливонской конфедерации. В июне 1561 года на верность шведскому королю Эрику XIV присягнули города Северной Эстляндии, в том числе Ревель.[237] В том же году на Ригу двинулись литовские войска под командованием гетмана Н. Ю. Радзивилла (Рыжего). По вильненскому соглашению от 28 ноября 1561 года Ливонское государство прекращало существование, передав свои города, замки и земли под совместную власть Литвы и Польши. Магистр Кетлер получил в личное ленное владение вновь созданное на части земель бывшего Ордена герцогство Курляндское и Земгальское, став вассалом польского короля и великого князя литовского Сигизмунда II Августа.[238] В декабре в Ливонию были направлены литовские войска, занявшие города Пернау (Пернов), Вейсенштейн (Пайде), Венден (Кесь), Эрмес, Гельм, Вольмар (Владимирец Ливонский), Трикатен (Трикат), Шванебург (Гольбин), Мариенгаузен (Влех), Резекне (Режица), Люцин (Лужа), Динабург (Невгин) и Кокенгаузен (Куконос). Отряд из 300 драбов под командованием ротмистров В. Таминского и Я. Мондревского был направлен к Ревелю, однако этим городом литовцы овладеть не смогли – Северная Эстляндия к тому времени перешла под власть Швеции.[239]

Так, в военные действия в Прибалтике оказались втянуты новые силы. И если с захватившим Ревель Шведским королевством московской стороне первоначально удалось достичь согласия (20 августа 1561 года в Новгороде с представителями шведского короля Эрика XIV было заключено перемирие на 20 лет), то вооруженный конфликт с Великим княжеством Литовским, начавшийся отдельными приграничными столкновениями, вскоре перерос в настоящую войну. Борьба за ливонское наследство привела к резкому обострению отношений между Москвой и Вильной. В июле 1561 года в листах, направленных старостам и державцам, Сигизмунд II Август приказывал объявить на торгах о сборе литовского шляхетского ополчения на войну с Московским государством.[240] Обстановку осложнила начавшаяся борьба за город Тарваст (Таурус). 20 сентября король Сигизмунд II Август оповещал украинских старост и державцев о взятии московскими войсками Тауруса, который, по его словам, неприятель «несправедливе посел».[241] Однако литовская шляхта не спешила на сборные пункты. В 1562 году, накануне истечения срока перемирия с Русским государством, встревоженный состоянием военных сил Великого княжества Литовского король изменил свои планы. Он попытался продлить перемирие, направив в Москву дворянина Б. И. Корсака, до той поры запретив украинным воеводам и старостам чинить «зачепки» на границе.[242] Но оттянуть начало военных действий ему не удалось. В марте 1562 года, сразу же после окончания срока перемирия с Литвой, Иван IV приказал своим воеводам начать войну против этого государства.

Выполняя волю московского государя, ранней весной 1562 года сосредоточенное в Смоленске войско во главе с И. В. Боль шим Шереметевым, И. М. Воронцовым и татарскими царевичами Ибаком и Тохтамышем ходило воевать «литовские места» к Орше, Мстиславлю, Дубровне, Копыси и Шклову. Двумя месяцами позже в набег на Витебск, совершил из Великих Лук князь А. М. Курбский;[243] летом из Смоленска под Мстиславль и на Двину ходили полки князей П. С. и В. С. Серебряных, а из Великих Лук – рать князя М. Ф. Прозоровского и М. М. Денисьева. В Ливонии войска князей И. Ф. Мстиславского и П. И. Шуйского захватили города Тарваст (Таурус) и Верпель (Полчев).[244]

Противник не оставался в долгу. Получив известие о первых русских нападениях, Сигизмунд II призвал каждого из своих воевод подняться на войну и «оземши Бога на помочь, замкам, местам, волостям и селам того неприятеля нашего московского к тамошнему краю прилегалым и где досягнути можешь, такеж плен, пустошенье и шкоду мечом и огнем и всяким способом и обычаем неприятелским чинил, колько тобе Бог поможет». В тех же разосланных по стране листах король сообщал о выступлении в поход гетмана Николая Юрьевича Радзивилла.[245]

Весной 1562 года литовские войска произвели ответные рейды на русскую территорию – смоленские места и псковские волости (в окрестностях Себежа и Опочки), после чего бои развернулись по всей линии русско-литовской границы. В августе 1562 года произошло новое большое нападение «литовских людей» – на этот раз на русскую пограничную крепость Невель двинулись войска черского каштеляна ротмистра Станислава Лесневельского. Воевода А. М. Курбский, находившийся тогда в Великих Луках, «ходил за ними», сумел настигнуть, но не разбил и сам был ранен в том бою. По русским сведениям, у Курбского было 15 тыс. человек, у противника – 4 тыс. человек; по польским, явно преувеличенным, данным – 45 тыс. у русских и 1,5 тыс. человек у литовцев.[246] За эту неудачу позднее в Первом своем послании Курбскому Иван Грозный укорял изменившего ему князя Андрея: «Како же убо под градомъ нашимъ Невлемъ пятьюнадесятъ тысящъ четырехъ тысящъ не могосте побити, и не токмо убо победисте, но и сами от них язвлени едва возвратистеся, сим ничто же успевшим».[247]

Литовские нападения продолжались и осенью 1562 года. В Ливонии гетман Николай Радзивилл вновь овладел Тарвастом, пленив там русских воевод Тимофея Матьяса Кропоткина, князя Неклюда Давыдовича Путятина и Григория Еремеевича Большого Трусова. Другое литовское войско, воспользовавшись неудачей Курбского, в сентябре 1562 года разорило порубежные псковские волости: Муравеино, Овсище, Коровий Бор. Противник пришел «без ведома, и полону много взяша, скота, людей посекоша, и церкви пожгоша и дворы боярскиа и земледелцов».[248]

Не обращая внимания на эти болезненные, но все же мелкие уколы, Иван Грозный готовил большое наступление на Великое княжество Литовское. В Великих Луках собирались царские полки, двинувшиеся в декабре 1562 года на Полоцк.[249]

Этот город давно привлекал внимание Ивана IV своим выгодным стратегическим положением в верхнем течении реки Западная Двина, на стыке русских, литовских и ливонских границ. Полки выступали из Великих Лук на протяжении недели – с 10 по 17 января. Сам царь Иван Васильевич вышел в Полоцкий поход 14 января 1563 года.[250]

Полоцк в XVI веке.

Сохранить в тайне подготовку экспедиции и направление движения войск не удалось. Во время похода из полков в Полоцк бежал окольничий Богдан Хлызнев-Колычев, предупредивший полоцкого воеводу Станислава Довойну о приближении московского войска, его численности и о планах русского командования. По литовским документам известно имя еще одного перебежчика – сына боярского Семена Буйко, который «поведил» о выступлении Ивана IV в поход на Полоцк.[251]

Впрочем, скрыть движение большой массы вооруженных людей было невозможно. Не таил своих планов и царь, отправивший в Полоцк грамоты в которых он предлагал воеводе Довойне и епископу Арсению Шишке, чтобы они «похотели к себе государьского жалования и государю служити».

Поход проходил в тяжелой обстановке. Войска вынуждены были двигаться по единственной дороге, на которой постоянно возникали заторы, останавливающие и без того медленное движение полков, пушек среднего и легкого «наряда», обозов.[252]

С большим трудом войско достигло Полоцка, осада которого началась 31 января 1563 года. Город был хорошо укреплен, его защищало целое войско, насчитывающее не только 1000 наемных солдат местного гарнизона, но и ополченцев из числа взрослого мужского населения (всего в Полоцке в указанное время проживало не менее 12 тыс. жителей; по польским сведениям – 20 тыс.).[253] Помимо обнесенного стенами с 9 башнями острога, внутри города находились две мощные цитадели – Верхний и Нижний замки, возведенные на высоких холмах и обнесенные каменными стенами и башнями. (Верхний замок был прикрыт 7-ю двухъярусными башнями, Нижний – 5-ю башнями). Понадеявшись на крепкие стены и гарнизон, полоцкие державцы не только отклонили предложение о сдаче города, но и казнили посланного к ним парламентера.[254]

Невзирая на грозный вид полоцких укреплений, русские войска, завершившие тяжелое и длинное «путное шествие», приступили к осаде города. Действовали они слаженно и решительно. Уже на следующий день двумя стрелецкими приказами (Василия Пивова и Ивана Мячкова) был занят важный в стратегическом отношении Ивановский остров на реке Полоте.[255]

Первый удар осаждающих пришелся на Полоцкий острог, окружавший посад и Верхний и Нижний замки. Русские источники подчеркивали надежность его укреплений, тянувшихся от р. Полоты до Западной Двины.[256] Овладеть крепостью можно было только благодаря правильной осаде. 4 февраля вокруг Полоцка были поставлены туры, а утром произошел первый приступ, в ходе которого «голова стрелецкой Иван Голохвастов с стрельцами зажгли у литовских людей у острогу башню над Двиною рекою, и стрельцы было влезли в башню и в острог». Однако русское командование посчитало, что продолжение штурма чревато большими потерями и отозвало стрельцов.[257] Ситуация изменилась 7 февраля, когда из Великих Лук доставили «большой наряд». Его надлежало установить на батареях под городом, но осаждающие, воодушевленные прибытием артиллерии, удвоили усилия, которые были вознаграждены 9 февраля 1563 года. В этот день полоцкий воевода принял решение оставить острог, отступив во внутренние цитадели – замки. Отходя, литовские солдаты стали поджигать дома мещан, которые пытались этому помешать. Факт убийства полоцких «посадских людей» отметил автор Лебедевской летописи.[258] Возможно, поэтому горожане предпочли сдаться начавшим штурм русским воинам. Так был взят Полоцкий острог. В нем было пленено по польским сведениям 20 тыс., по русским – 12 тыс. полочан.[259]

Через день началась бомбардировка замка пушками «большого наряда». Огонь вели поставленные за Двиной тяжелые орудия «Кортуна» (трофейная ливонская пушка), «Орел», «Медведь» «и иныя пищали [и] ис тово наряду многих людей в городе в Полоцку побило». 11 февраля в непосредственной близости от городской цитадели установили еще одну батарею – «две пушки ушатые» и «стеновое» орудие. Город обстреливали и «верховые пушки» (мортиры), поставленные «круг города по всем местом».

В ночь с 12 на 13 февраля 1563 года осажденные попытались контратаковать неприятеля. По-видимому, они намеревались захватить или уничтожить русские пушки. Это нападение было отражено, но не без труда и потерь, в том числе и среди командного состава – в ожесточенном ночном бою получил ранение один из воевод, Иван Васильевич Большой Шереметев.[260]

Продолжающейся бомбардировке замков литовское нападение не помешало. Уже 13 февраля со стороны «Великих ворот» по цитаделям открыли огонь пушки «Кашпирова» (в документе – «Шашпирова»), «Степанова» и «Павлин».[261] Бомбардировка продолжалась до 14 февраля, причем в последние два дня «изо всего наряду били без опочивания день и ночь». Меткий артиллерийский огонь наносил осажденным ощутимый урон. В ночь на 15 февраля московские стрельцы выжгли часть крепостной стены. Укрепления замка сильно пострадали: из 240 городень внешней деревянной стены было выбито 40, ощутимые потери понес и полоцкий гарнизон, численность которого сократилась до 500 человек.[262]

Полоцк был взят 15 февраля 1563 года, после трехнедельной осады, на рассвете, «как нощные часы отдало». Его укрепления оказались почти полностью разрушеными русской артиллерией. Крепостная стена была выжжена почти на 300 саженей. Сильно пострадали и другие городские укрепления. Не дожидаясь неминуемого штурма, воевода Станислав Довойна сдал крепость русскому командованию.[263]

Данный текст является ознакомительным фрагментом.