Загадка генуэзца

Загадка генуэзца

В конце мая 1543 года огромный турецкий флот покинул берега Блистательной Порты. Придя в Мессинский залив, Хайраддин высадил десант на Сицилию. Первой жертвой алжирского флотоводца стала крепость Ражио, быстро сдавшаяся после недолгого обстрела. Коменданта крепости синьора Дидака довольный исходом дела Барбаросса пригласил отобедать к себе в шатер. Когда же понурый комендант во главе всей своей семьи вошел в шатер победителя, то старый пират обомлел. Перед ним стояла девушка ослепительной красоты — младшая дочь Дидака. Биограф флотоводца пишет по этому поводу: «Барбаросса, у которого старость не погасила еще жара любви, не устоял против ее прелестей, воспламенился желанием обладать ею, но, чувствуя, что морщины старости не прельстят молодую девицу, решил для удовлетворения своей страсти употребить права победы».

Долго решать что-либо Барбаросса не привык.

— Твоя дочь произвела на меня большое впечатление! — тут же заявил он обомлевшему коменданту. — Я обошел Европу, Азию и Африку, но нигде не встречал ей подобной. Поэтому я забираю ее взамен тех снисхождений, которые были и еще будут оказаны тебе!

Жена Дидака с воплем упала в ноги пирату:

— Смилуйся! Ведь когда ты насытишься нашей девочкой, ты просто выбросишь ее на потеху толпе!

Барбаросса не удостоил ее даже взглядом.

Поняв все, комендант обнял свою дочь.

— Прощай! — сказал он ей. — Никогда не думал, что твоя красота тебя и погубит. Я не в силах что-либо сделать для твоего спасения. Молись Господу, может, хоть он не оставит тебя в твоей беде!

И тут с Барбароссой что-то произошло. Встав со своих ковров, он подошел к убитому горем испанцу и положил ему свою руку на плечо.

— Успокойся, — сказал ему. — Твоя дочь столь хороша, что просто не может быть несчастной! Я не беру ее в невольницы, я беру ее в законные жены. У нее отныне будет все, что она захочет: богатство, почет и уважение даже после моей смерти!

Биограф алжирского флотоводца продолжает: «Барбаросса тотчас приказал ее отвести к себе на галеру и, нетерпеливо желая ее, женился, следуя магометанским обрядам, и одарив Дидака, отправил его в Гишпанию с женою и детьми. Женитьба не только не погасила его страсти, но даже увеличила. После трех месяцев Дидак услышал, что Барбаросса находится в Порто-Черкало с флотом. Он поехал для свидания с дочерью, нашел ее не столь печальною, как он ожидал, и принят был Барбароссой с приветливостью зятя».

Но дела любовные ни на минуту не заслонили от Хайраддина дел военных и политических. Покорив Режио, он с удвоенной энергией принялся опустошать берега южной Италии. Наводя страх и ужас, галеры Барбароссы дошли до порта Остии. Рим пребывал в панике. Франциск I, правда, заверял римского папу в том, что подчиненный ему Барбаросса Рим никогда не тронет и пальцем, но французам на слово никто не верил, а жители Вечного города разбегались во все стороны. Узнав об этом, Хайраддин потребовал от папы полного снабжения своего флота всем необходимым. Позор был велик, но отказать пирату значило обречь Рим на полное разграбление, а потому римская церковь сразу же согласилась на все требования Барбароссы, а затем безропотно кормила и поила убийц своей паствы. Факт этот сам по себе потрясающ…

Испанские и итальянские галеры прятались в портах. Барбаросса господствовал повсюду безраздельно.

Совместными усилиями турки и французы захватывают Ниццу. Отчаянная попытка Дориа воспрепятствовать этому не получилась. Выведя в море все свои наличные силы, итальянский адмирал почти сразу попал в столь плотное кольцо неприятельского флота, что вырвался из него лишь благодаря своему опыту и мастерству.

И опять повсеместно пошли гулять слухи об имевшем якобы место тайном сговоре адмирала и Барбароссы, что за неприпятствие планам турецкого флотоводца последний обещал не трогать Геную и генуэзцев. Впрочем, в изложении одного из очевидцев тех событий дело выглядело несколько иначе: «Узнав, что турецкий флот, под начальством Барбароссы, находился у берегов Прованса, Дориа собрал двадцать шесть галер, пошел к Испании, чтобы защитить ее от турок. Но известясь, что французы и турки взяли Ниццу и осадили цитадель, он возвратился в Геную, посадил на галеры значительное число солдат под начальством маркиза дю Гваста и привез их на помощь осажденному городу, что заставило осаждавших отступить». Затем Дориа совместно с Гвастом преследуют отступающих французов и овладевают, в свою очередь, сильной французской крепостью Кариньян. Однако затем французы, подтянув резервы, сами перешли в наступление. Адмирал советовал маркизу не цепляться за Кариньян, а отойти к Ницце, но тот был упрям, а потому и оказался разбит.

Барбаросса же, сосредоточив все свои силы в Тулоне, грозил тем временем опустошением всех испанских берегов. Затем Барбаросса вновь направляется к Италии, и тогда происходит вообще, казалась бы на первый взгляд, невероятное. Знаменитый Андре Дориа во главе большого флота, вместо того чтобы выйти навстречу противнику и сразиться с ним, вдруг берет на себя обеспечение турок провизией?! Генуя и Дориа фактически за огромные деньги откупились от Барбароссы. Это еще одна загадка генуэзского адмирала, загадка, над которой историки бьются и по сей день. Почему Дориа так опасался Барбароссы, хотя силы их флотов были примерно равны? Когда и как началась тайная связь двух великих флотоводцев? Какие цели преследовал при этом каждый из них? И почему, наконец, сюзерены обоих столь спокойно относились к этому, казалось бы, невероятному альянсу? Однако факт остается фактом: испепелив все итальянские берега, Барбаросса оставил нетронутыми лишь владения Генуи.

Генуэзская загадка еще одно белое пятно в жизни Андре Дориа. Даже более чем восторженно относящиеся к своему герою итальянские биографы вынуждены в этом месте его карьеры разводить в недоумении руками: «Барбаросса вышел из Прованских портов, перешел к берегам Италии. Дориа, опасаясь, чтоб он не опустошил генуэзских владений, убедил сенат этой республики отправить ему свежий всех родов запас провизии, даже от своего имени послал депутатов к Барбароссе, для переговоров. Барбаросса принял посланных благосклонно и поручил уверить Дориа, что он совсем не имел намерения нападать на владения генуэзцев. Это, кажется, дало повод в подозрении о тайном согласии между Дориа и Барбароссой. Современные историки уверяют, что удивлялись тому, почему Барбаросса не нанес никакого вреда владениям Генуэзской республики. Дория, желая отвратить от себя подозрения о договоре с Барбароссой, поручил племяннику Жанеттину идти вслед за ним с эскадрой до границ христианских владений. Весьма вероятно, что Дориа, зная мужество и дарования Барбароссы, боялся подвергнуть свое отечество грабежу турок и попасть под владычество Франциска I. Можно даже предполагать, что Барбаросса выпросил свободу Драгуту, которого Дориа удерживал несколько лет в невольничестве на условии, что Барбаросса не будет причинять ни малейшего вреда владениям Генуэзской республики. Историк Брайтон считает, что Барбаросса заплатил Дориа три тысячи талеров выкупа за этого корсара. Как бы то ни было, но достоверно, что Драгут был освобожден как раз во время рейда Барбароссы к берегам Италии. Причем Драгут не раз предлагал за себя выкуп Дориа ранее, но тот всегда отказывал до этой поры.

Историк Сигониус говорит, что Дориа боялся, чтобы Барбаросса и другие корсары не поступили бы так же с христианами, которых пленяли, как он поступал с Драгутом…»

Безусловно, интересен и диалог, который произошел в момент освобождения Драгута между ним и Дориа.

Дориа:

— Драгут! Помни, что ты тоже человек и что следует кротко обходиться с невольниками! Если несправедливо лишить свободы их, то еще несправедливее обращаться с ними жестоко! Если правила войны и вынуждают меня тоже брать невольников, то я всегда с ними обхожусь на редкость кротко. Ты сам об этом можешь судить по отношению к себе. Оставь свою ненависть и жестокость, не мучь и не терзай христиан!

Драгут:

— Я непременно последую вашим советам, благородный адмирал, можете быть в этом уверены! Если же я по каким-то причинам не исполню своего обещания, то вы сможете казнить меня, когда я в следующий раз попаду к вам в руки!

Этот диалог будет иметь еще свое продолжение в будущем…

Оставляя за собой дымный след пожарищ, Барбаросса прибыл в Марсель, отведенный под базирование его флота королем Франциском. Однако, невзирая на все договоренности о союзничестве и дружбе, турецкие янычары и алжирские пираты как обычно безобразничали в городе, и никто не был им в том указом. Вскоре французский монарх призадумался. Неприятностей от союза с Барбароссой он получил куда больше, чем реальной пользы. За измену общему христианскому делу на него косилась теперь вся Европа, гневался папа римский, роптали и свои подданные. Именно поэтому в ответ на все попытки Барбароссы нагрянуть со всем своим флотом куда-нибудь Франциск отвечал постоянными отказами, мотивируя их надуманными причинами. На самом деле причина у французского короля была одна — боязнь отмщения возможной европейской коалиции за его ренегатство. Решившись на союз с алжирскими пиратами, король Франции стал заложником самого себя. А потому Барбароссе оставалось одно — дочь испанского коменданта Дидака, от которой старый пират не отходил ни на шаг днем и ночью. Любовь любовью, но в конце концов Хайраддин не выдержал.

— Передайте королю, что если он не отправит меня в поход, то я уйду в Алжир! — велел он.

Подумав и поохав, Франциск велел:

— Пусть, соединясь с моим флотом, Барбаросса завоюет мне Ниццу!

Спустя пару недель в Марсель пришли двадцать две галеры герцога Ангиенского. Затем оба флота взяли курс на Ниццу. Выйдя в море, Барбаросса первым делом отправил посыльное судно в Геную. Посланник алжирского властителя передал Андре Дориа, что Барбаросса не намерен наносить какой-либо вред городу и его торговле. Так Хайраддин прикрывал себя от возможных враждебных действий своего самого главного врага — Андре Дориа. Не известно, насколько удовлетворило знаменитого генуэзца послание пирата, но в море он, однако, так и не вывел ни одной из своих галер.

Точного содержания послания Барбароссы к Андре Дориа не знал никто. Как покажут последовавшие вскоре события, в письме было много такого, что было крайне нежелательно для чужих глаз. До сих пор не смолкают споры насчет этого таинственного письма, которое никто никогда не видел. Вполне возможно, что речь в нем шла не только и не столько о намерении Барбароссы не затрагивать интересов Генуи, а о куда более широком и долговременном тайном договоре между двумя выдающимися флотоводцами не мешать воевать один другому и, по возможности, лично не сталкиваться в боях. В ответ на соблюдение нейтралитета в отношении Генуи, Андре Дориа вполне мог дать такие же гарантии в отношении Алжира. Если Барбаросса поднял в своем послании вопрос о фактическом заключении двустороннего тайного мира, то Дориа, скорее всего, ответил на это полным согласием.

А вот как описывает новую мирную ничью уже биограф Барбароссы: «…Во время пребывания Барбароссы у Ниццы дали ему знать, что флот Дориа, на котором находился Савойский герцог и маркиз Гваста, были прибиты бурею в залив Виллафранше в графстве Ницком, что четыре галеры этого флота разбились о скалы, а прочие в весьма худом состоянии. Полин (агент французского короля. — В. Ш.) употреблял все возможное, чтоб убедить Барбароссу воспользоваться предоставляющимся случаем истребить флот Дориа, но был безуспешен. Барбаросса сказал ему, что он никогда не упустит случая приобрести славу, но что северо-восточные ветры не дозволяют предпринять предлагаемую ему экспедицию. Когда ветры и волнение на море утихли, он снялся с якоря, но не велел распускать всех парусов и грести медленно, опасаясь новой бури. Турецкие офицеры, зная, что этот человек был самый деятельный и нетерпеливый для своего времени, были удивлены его осторожностью и со смехом говорили так громко, чтобы он слышал: „Хайраддин и Дориа, оба корсара не хотят друг другу вредить. Хайраддин сегодня делает то, что Дориа сделал для него несколько лет назад при Ларте“ Барбаросса, тронутый этими словами, отвечал: „Молодые неопытные люди думают, что они знают более старого адмирала, который всю жизнь провел с оружием и в битвах!“»

Естественно, что к моменту прихода Хайраддина в залив Виллафранш там уже никого не было. С видимым облегчением Барбаросса повернул обратно к Ницце. Обложив вторично со всех сторон Ниццу и нисколько не боясь враждебных действий со стороны Дориа, Барбаросса предложил, по своему обычаю, жителям сдаться. Но те вежливо уведомили завоевателя, что скорее лягут мертвыми под развалинами своих домов, чем откроют городские ворота.

— Что ж, — рассудил правитель Алжира. — Будем штурмовать и резать!

Высадившиеся на берег турки и пираты были злы — им не разрешили грабить. Французы ж действовали столь вяло, что Барбаросса не удержался от колкости герцогу:

— Я знал, что ваша нация весьма нерешительна в войне, но таких сонных мух вижу впервые!

Едва же начался приступ, как оказалось, что у французов нет ни снарядов, ни пороха. Тут уж Рыжая Борода просто взбеленился.

— Кретины! — кричал он, размахивая руками. — Они набили свои отвислые животы вином и сушеными лягушками, но совершенно забыли, для чего они здесь! И теперь я должен, за здорово живешь, отдавать то, что закупал для себя в их же стране!

Собрав реисов, Барбаросса объявил им, что намерен снять осаду и вернуться в Марсель.

— Лучше не иметь союзников вообще, чем иметь ими французов! — этими словами закончил он свою гневную речь.

С огромным трудом герцогу Ангиенскому удалось все же уговорить Хайраддина продолжить осаду. Но когда спустя несколько дней пришло известие, что на выручку к городу приближается большая армия маркиза Гваста, сам же герцог Ангиенский, не поставив в известность Барбароссу, отдал приказ своим солдатом спешно грузиться на суда. Хайраддин, случайно узнав о нависшей опасности и видя в панике бегущих на галеры французов, был искренне возмущен вероломством союзников. Однако даже погрузка на суда была организована французами столь бестолково, что турки и здесь им утерли нос. Они с таким проворством погрузились на галеры, что еще успели немного помочь и своим нерадивым союзникам. Кроме этого, перед отплытием они успели еще напоследок и неплохо пограбить пригороды.

После вторичной неудачи под Ниццей флот Барбароссы отстаивался в порту Антиб. Там рыжебородого алжирца застало известие, что Андре Дориа наконец-то вышел в море, хотя целей этого выхода не знал никто. Реисы вопросительно поглядывали на своего начальника: как он прореагирует на это тревожное известие? Барбаросса молчал. Затем купеческое судно принесло еще одну новость: галеры Дориа прибиты бурей в залив Виллафраше и терпят там бедствие.

— Надо идти и добивать проклятого генуэзца! Лучшего случая у нас уже не будет! — в нетерпении советовали реисы.

Но Барбаросса молчал и по-прежнему не принимал ровным счетом ничего. Дни и ночи напролет он проводил, закрывшись в своем кормовом шатре, с молодой женой. Наконец, реисы, посовещавшись меж собой, послали к Хайраддину ходоков. Незваных посетителей Барбаросса встретил сурово:

— Я никогда еще не упускал случая приобрести новую славу султану, но сильные норд-остовые ветра не пускают меня в Виллафранше!

Реисы удалились.

— Повелитель велел ждать перемены погоды! — сообщили они своим сотоварищам.

Но вот утихли и столь якобы беспокоившие Барбароссу ветра, а он по-прежнему упорно не хотел сниматься с якоря. Теперь уже заволновались не только реисы, но и команды:

— Чего мы ждем! Богатство само идет нам в руки, а мы отворачиваемся от него!

Только тогда, когда в воздухе запахло бунтом, Хайраддин нехотя вывел свои галеры в море. Однако и тут он не торопился, велев не распускать всех парусов и грести вполсилы. Барбаросса явно не желал встречаться с Андре Дориа и делал все возможное, чтобы эта встреча не состоялась, а генуэзец имел возможность и время беспрепятственно уйти. На кормовых палубах негодовали:

— Всему виной эта молодая девка испанка!

— У нашего рыжебородого какой-то тайный сговор с Дориа! В Лартском заливе этот генуэзец сыграл на руку нам, теперь же мы должны прощать его промахи!

Однако Барбаросса, даже слыша такие крамольные и непочтительные речи, стоически молчал. А затем велел и вовсе прекратить движение флота. В залив Виллафранше он послал лишь своего давнего друга и любимца Селека с отрядом в двадцать пять галер. Естественно, что никакого столкновения между противниками не произошло. Андре Дориа, который к этому времени уже давно починился и привелся в порядок, несмотря на полное превосходство своих сил над отрядом Селека, едва завидев его, тут же снялся с якоря и удалился. Селек его преследовать и не пытался. Добычей турок стали лишь пушки с нескольких разбитых бурей испанских галер.

В ту зиму Барбаросса отстаивался в Тулоне. «Франциск I приказал доставлять Барбароссе все нужное и даже увеселять его. Но этот старый и неутомимый мореходец не знал других удовольствий, кроме наблюдения за своими матросами, солдатами и над своим флотом Он делал ежедневные смотры морским и сухопутным войскам, осматривал свои корабли. Видя, что многие из них в хорошем состоянии, послал своего верного Селека с 25 галерами опустошать испанские берега. Селек исполнил приказание, ограбив многие приморские берега этого государства. Набрал в порте Паламоса испанские корабли, груженные товарами, возвратился со всею добычею в Алжир, где и остался до навигации. Барбаросса, видя, что оснастка некоторых его кораблей не надежна, велел просить такелаж у генуэзцев и получил посредством Дориа. Взамен он отдал подданных этой республики, взятых на кораблях императора…»

Невероятно, но факт: сговорившись, два флотоводца, несмотря на идущую полным ходом войну между их властителями, приступили к самому настоящему взаимному сотрудничеству, да еще особо ни перед кем в том не таясь! Вывод из всего напрашивается только один. Если Андре Дориа, находясь на службе у короля Испании, все же во главу угла ставил интересы родной Генуи, то Хайраддин Барбаросса, служа турецкому султану, в первую очередь был озабочен проблемами подвластного ему Алжира. При всем авторитет обоих был столь велик и непререкаем, что они почти открыто игнорировали распоряжения Мадрида и Стамбула, действуя только в интересах личной выгоды.

С наступлением весны Барбаросса предложил Франциску пограбить испанское побережье и смести с них все живое. Франциск ответил вежливым отказом. Союз с беспощадным и своевольным Барбароссой уже начал его раздражать и тяготить. Турки и алжирцы, чувствуя свою вседозволенность, прямо на тулонских улицах хватали и уводили в рабство красивых девушек, вырубали леса, грабили дома и жгли посевы. Назревал настоящий народный бунт.

— Пусть Рыжая Борода как можно скорее убирается с территории моего королевства! — решил, наконец, король Франции.

Чтобы при этом несколько задобрить непредсказуемого Барбароссу, он велел дать ему в гребцы четыре сотни своих арестантов, щедро снабдил алжирский флот продуктами, ядрами и порохом, послал множество дорогих подарков.

В начале мая 1545 года Барбаросса навсегда покинул французские берега. Подойдя к острову Эльба, он послал письмо его правителю. «Мне известно, что вы удерживаете у себя на службе молодого турка, плененного в Тунисе. Это сын Синаса, одного из лучших моих соратников. Если вы мне его возвратите, то я вам изъявляю свою признательность, а если осмелитесь мне отказать, то я покажу, до каких пределов может простираться мое мщение».

Правитель Эльбы герцог Аппиан был потрясен прибытием Барбароссы.

— Но ведь этот турок уже принял христианство. Я же не могу его заковать в кандалы или выдать даже просто так! Что обо мне подумают в Европе? — слабо упирался он.

Туркам и алжирцам Аппиан обещал любую провизию и помощь, но Барбаросса был неумолим. Он желал видеть подле себя сына реиса Синаса и все! А так как у Хайраддина слово с делом никогда не расходились, то он тут же велел окружить Эльбу галерами, высадить десант и предать все огню. Истосковавшиеся по хорошей поживе пираты и янычары бросились грабить все подряд. Началась настоящая вакханалия. Тут уж губернатору Аппиану стало не до раздумий о вере, надо было спасать то, что еще можно было спасти. Злополучный сын Синаса был немедленно доставлен к Барбароссе. Последний встретил его весьма ласково, оставил при себе и тут же велел флоту покинуть чадящие дымами берега Эльбы. Теперь курс пиратских галер лежал к берегам Тосканы. Ворвавшись в тосканский город Теламо, турки и алжирцы предали его огню и жуткому грабежу.

— Найдите мне губернатора и приведите живым! — кричал своим воинам Барбаросса. — Я лично сдеру живьем с него кожу!

Причина столь ярой ненависти к теламовскому губернатору крылась в том, что несколько лет назад он, будучи папским генералом, руководил карательным походом на родину Хайраддина остров Лесбос. Но здесь Барбароссе не повезло. Как оказалось, губернатор умер двумя неделями прежде прихода турецкого флота. Однако и это не остановило мести Рыжей Бороды. Гроб с «почившим в бозе» губернатором был немедленно вырыт, а труп изрублен на куски и разбросан по центральной городской площади.

Затем не менее жуткому разграблению подверглись города Монтеано и Герконо. «Турки, как тигры, которых плотоядность побуждает к жестокости, предавали всю страну огню и мечу» — так писал об этом страшном походе современник. Наконец, Барбаросса обложил труднодоступный замок Орбителло. Опомнились к этому времени и итальянцы, начавшие стягивать к побережью войска. Первую атаку нападавшего врага Хайраддин отбил без особой трудности, хотя и потерял при этом немало воинов, а также несколько сгоревших у берега галер, но вот-вот должны были подойти знаменитые своей выучкой швейцарские ландскнехты, а с этими шутки были уже плохи!

— Я еще вернусь сюда! — как обычно пригрозил на прощание ятаганом разгневанный предводитель разбойников и велел поворачивать галеры на Стамбул.

На этом пути Барбаросса тоже не остался безучастным к островам, мимо которых проплывал. Он сжег все, что было можно на Лиссе, Исхи и Проциде. Стер с лица земли город Каррсу. Галеры Хайраддина были уже так забиты награбленным, что буквально черпали воду бортами. Число же захваченных в рабство было столь велико, что только умерших в пути и выброшенных за борт насчитывалось более десяти тысяч. Флот, отяжелевший от добычи, шел очень медленно. Но Барбароссу это не особо волновало. Единственный его достойный враг Дориа по-прежнему не покидал Генуи, а более противостоять турецко-алжирской армаде на всем Средиземноморье было просто некому. Сам Хайраддин жил в предвкушении невиданного триумфа, который ему устроит благодарный султан. Однако, вопреки всем ожиданиям Барбароссы, Стамбул не встретил его радостными салютами. Султан Сулейман только что потерял своего старшего любимого сына Магомеда, а потому пребывал в глубокой печали и уединении. Однако к Хайраддину он все же снизошел и тот был принят. Биограф пишет: «Султан принял своего адмирала с удовольствием, какое мог оказать в печали. Барбаросса удалился в Бишекташ, что в двух милях от Стамбула, чтобы отдохнуть и насладиться обладанием своей прекрасной Режиянки. Там велел он построить мечеть. Скучая покоем, он чинил свои галеры, строил новые, думая опять идти в крейсерство, но у него открылся кровавый понос. Жид-медик советовал ему класть с собою спать детей. От сильной лихорадки он умер в конце мая месяца восьмидесяти лет от роду. Он оставил Алжирское королевство своему сыну Гассану и был погребен в построенной им мечети… Барбаросса явил великие дарования в войне, его подвиги требуют поместить его в число великих людей, но преступления его возмущают природу и соделывают память его ненавистью. Он губил людей без отвращения и без угрызения, обходился со своими невольниками с крайней жестокостью. Уверяют, однако, что он любил женщин до глубокой старости, а эта страсть смягчает обыкновенно человеческие сердца…»

Долгие годы каждый турецкий корабль, входя в бухту Золотой Рог, отдавал салют могиле знаменитого пирата.

Мнения историков относительно сравнительных качеств двух знаменитых флотоводцев шестнадцатого века расходятся. Кому-то из них ближе подвиги Андре Дориа, кому Барбароссы…

А вот мнение весьма уважаемого российского морского историка А. Б. Снисаренко: «Дориа, этот кондотьер, продававший свою шпагу тем, чей кошелек выглядел внушительней, официально числился адмиралом испанского флота, слыл национальным героем и пользовался всеми преимуществами полноправного гражданина. Барбароссу, даже в самые отчаянные моменты сохранявшего верность своему султану, везде преследовала слава вероотступника, разбойника и плебея. Преследовала на протяжении всех шестидесяти лет, когда он верой и правдой служил своему султану… Дориа и Барбаросса — долгие годы эти двое стояли лицом к лицу на рубеже двух миров. Это были достойные соперники…»

Нам неизвестна реакция Андре Дориа на смерть своего давнего недруга, а затем и тайного союзника. Скорее всего, особой печали он не испытал. Ведь, во-первых, Дориа избавился от самого грозного из своих противников, а во-вторых, со смертью Барбароссы вместе с ним в могилу ушли и многие тайны, связывающие двух флотоводцев.

Меж тем испанский и французский монархи решили в очередной раз помириться. Римский папа, уже умудренный опытом и не особо доверяя обоим, заставил императора с королем клясться на распятии. Оба клялись столь усердно, что у папы сразу же зародились известные сомнения в искренности клянущихся…

— Это, разумеется, далеко не мир! — сказал папа после окончания сей трогательной церемонии. — Но хотя бы уже какое-то перемирие!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.