Окно в Азию

Окно в Азию

В Прибалтийском особом военном округе раньше всех приняли меры, повысившие готовность войск к отражению удара противника. Однако округу в первый день войны достался самый страшный удар противника.

Вспоминает оперуполномоченный Тельшайского оперативного уездного отдела НКВД Н. Н. Душанский:

«Мы медленно подъезжали к Шауляю. Я видел, что во многих крестьянских домах вдоль железной дороги горит свет. Еще подумал, наверное, листовки LAF (Литовский Активный Фронт) читают, с указаниями к активным действиям. А еще через несколько минут стали бомбить шауляйский военный аэродром Жокня, на котором размещались истребители, и когда поезд остановился на станции, у меня уже не было никаких сомнений в том, что началась война… Я кинулся к своему дому, который находился недалеко от вокзала. Отец, полуслепой, стоял у калитки и ждал меня. Уже несколько дней подряд он все время проводил возле калитки, чувствовал сердцем, что я появлюсь. Он сказал мне: „Нахман! Возьми твои пистолеты и беги к своим. Если немцы придут, то тебя сразу убьют!“ — „А ты с мамой?“ — „Нас немцы не тронут. Я у них был два года в плену, хорошо их знаю. Простых людей они убивать не станут“.

Я в отпуск поехал без оружия, свой табельный пистолет ТТ оставил в сейфе, в отделе, но дома у меня хранились в тайнике еще два пистолета. Я взял оружие, свое кожаное пальто, еще какие-то вещи. А потом забрал родителей из дома и повел их на вокзал. На путях „стоял под парами“ эшелон для желающих эвакуироваться. Посадил родителей в вагон. Дикой паники еще не наблюдалось. А партийный, советский и комсомольский актив Шауляя должен был уехать на восток в автобусах, и с ними намеревались отправиться в эвакуацию моя сестра Рахель и брат Песах. А самый младший брат Ицхак находился в это время в пионерском лагере под Палангой. Другой брат, Яков, работал хозяйственником, вольнонаемным в армейском госпитале рядом с Шауляем. Я простился с родителями в вагоне, вышел на пути и успел заскочить на последний поезд, шедший из Шауляя в сторону границы, на Тельшай. И больше мне не довелось увидеть своих родных…

Выжил только брат Яков. В 1945 г. я узнал о судьбах своих родных. Никакой поезд на восток из Шауляя двадцать второго июня так и не ушел. Оказывается, что кто-то из русских заместителей местного начальства позвонил „наверх“ и сообщил — „Разводят панику! Пораженческие настроения!“. Сразу прибыл отряд армейских „особистов“, и людям приказали выйти из вагонов и вернуться по домам. Была отменена и эвакуация партактива. Моего товарища по тюрьме, начальника городского отдела НКВД Мацкявичуса, сняли с должности и хотели отдать под суд, с формулировкой „За паникерство“. (Он после этого случая так и не вернулся на службу „в органы“, после войны работал председателем колхоза и стал Героем Соцтруда.) Одним словом, никому из Шауляя выехать не дали! Мои родители были потом убиты литовскими полицаями в гетто. Младший брат так и не выбрался из-под Паланги, и обстоятельства его гибели точно не известны. А сестра Рахель и брат Песах погибли при попытке уйти через Латвию в сторону России. Литовцы их застрелили. До Тельшая в то утро я так и не добрался. Наш поезд разбомбили в щепки возле местечка Тришкай. После этой бомбежки я открыл секретный пакет — „мобилизационный план“, который для всех сотрудников отдела составил Морозов еще за месяц до войны. В нем указывалось место сбора сотрудников на случай начала боевых действий. И я понял, что „точка рандеву“ находится совсем рядом с этим местечком. Пошел в Тришкай, на МТС, взял там лошадь без седла, и на ней поскакал на место предполагаемого сбора. На западе гремела канонада, над головой постоянно проносились немецкие эскадрильи. К вечеру в лес стали подходить от границы работники НКВД и пограничники. Многие уже израненные, в крови и в оборванном обмундировании, с немецкими трофейными автоматами и винтовками. А я в кожаном пальто без петлиц, в новенькой гимнастерке и хромовых сапогах. Контраст был сильным».

Находившиеся в Прибалтике советские войска были атакованы сразу двумя танковыми группами немцев из четырех задействованных в операции «Барбаросса». Вскоре одна из танковых групп ушла на Минск, но первый сокрушительный натиск имел печальные последствия как для ПрибОВО, так и для соседнего ЗапОВО.

Вспоминает П. А. Ротмистров, будущий Маршал бронетанковых войск: «21 июня, буквально за несколько часов до вторжения немецко-фашистских войск в Литву, к нам в Каунас прибыл командующий войсками Прибалтийского особого военного округа генерал-полковник Ф. И. Кузнецов. Торопливо войдя в кабинет генерала Куркина, у которого я в то время был на докладе, он кивнул в ответ на наше приветствие и без всякого предисловия сообщил как ударил:

— Есть данные, что в ближайшие сутки-двое возможно внезапное нападение Германии.

Германские саперы только что разминировали мост.

Мы молча переглянулись. И хотя нас в последние дни не оставляло предчувствие этой беды, сообщение Кузнецова ошеломило.

— А как же Заявление ТАСС? — изумленно спросил Куркин. — Ведь в нем говорилось…

— Но ведь это же внешнеполитическая акция, которая к армии не имела прямого отношения, — сказал командующий. Он устало опустился на стул, вытирая носовым платком вспотевшее, сильно осунувшееся лицо. — Не надо сейчас заниматься обсуждением этих проблем. У нас есть свои достаточно важные. Немедленно под видом следования на полевые учения выводите части корпуса из военных городков в близлежащие леса и приводите их в полную боевую готовность.

— Товарищ командующий, — обратился комкор к Кузнецову, — разрешите собрать корпус на каком-то одном указанном вами операционном направлении. Ф. И. Кузнецов, с минуту подумав, отклонил просьбу А. В. Куркина.

— Поздно заниматься перегруппировками, — сказал он. — Авиация немцев может накрыть ваши части на марше.

Мое предложение о подготовке к эвакуации семей командиров и политработников в глубь страны тоже не получило поддержки командующего.

— Возможно, это и необходимо, — сказал он, — но нельзя не учитывать, что такая мера может вызвать панику.

После отъезда командующего войсками округа мы тотчас же занялись выполнением его распоряжений. Во все дивизии были срочно направлены ответственные работники штаба и политотдела корпуса. Им предстояло оказать помощь командованию в выводе частей и соединений в районы их сосредоточения, в подготовке к обороне этих районов, оборудовании командных и наблюдательных пунктов, организации связи, управления и полевой разведки.

Управление 3-го механизированного корпуса во главе с генералом А. В. Куркиным убыло в Кейданы (Кедайняй), севернее Каунаса. Отсюда мы установили связь со 2-й танковой и 84-й мотострелковой дивизиями, а также со штабом 11-й армии, от которого, кстати, узнали, что наша 5-я танковая дивизия, оставаясь на самостоятельном алитусском направлении, подчинялась непосредственно командующему армией.

В 4:00 утра 22 июня 1941 г. немецкая авиация нанесла в Прибалтике массированные удары с воздуха по нашим аэродромам, крупным железнодорожным узлам, портам, городам Рига, Виндава (Вентспилс), Либава (Лиепая), Шяуляй, Каунас, Вильнюс, Алитус и другим. Одновременно тяжелая артиллерия противника начала мощный обстрел населенных пунктов и наших войск вдоль всей литовско-германской границы. Даже до Кейданы (Кедайняй) доносился гул артиллерийской канонады и грохот разрывов авиационных бомб.

В 5:30—6:00 вражеская пехота после повторного налета авиации, нарушив границу, перешла в наступление. В 8:30 — 9:00 немцы бросили в бой крупные силы мотомеханизированных войск по трем направлениям: Таураге, Шяуляй; Кибартай, Каунас и Калвария, Алитус».

Построение советских войск в Прибалтийском особом военном округе к началу войны было типичным для армий прикрытия, т. е. разреженным. На государственной границе находились 10-я стрелковая дивизия и по три батальона от 90, 125, 5, 33 и 188-й стрелковых дивизий. Непосредственно к Балтийскому морю примыкала полоса обороны 8-й армии П. П. Собеникова. На ее правом фланге на участке от Паланги до Сартининкая оборону занимал 10-й стрелковый корпус генерал-майора И. Ф. Николаева. В состав корпуса входили 10-я стрелковая дивизия генерал-майора И. И. Фадеева и 90-я стрелковая дивизия полковника М. И. Голубева. Первая из них занимала полосу шириной 80 км от Паланги до Швекшны.

Штурмовое орудие двигается вдоль железнодорожного полотна.

Это была едва ли не рекордная по своей протяженности полоса обороны для соединения в группировке войск армий прикрытия особых округов. Левее ее была 30-километровая полоса обороны 90-й стрелковой дивизии. Такая полоса также существенно превышала рекомендованный норматив для обороны соединения в нормальных условиях. Завершившая развертывание группа армий «Север» обладала подавляющим превосходством над силами прикрытия. Каждая из дивизий 10-го стрелкового корпуса была атакована немецким армейским корпусом из состава 18-й армии (XXVI и I армейские корпуса, по три пехотные дивизии каждый). Неудивительно, что в первый день войны соединения корпуса И. Ф. Николаева были быстро сбиты с занимаемых позиций. Палангу оборонял батальон 10-й стрелковой дивизии, который вскоре был окружен частями 291-й пехотной дивизии. 90-я стрелковая дивизия также была разгромлена и частично окружена. Уже в первый день дивизия потеряла своего командира, полковник М. И. Голубев погиб.

Второй стрелковый корпус 8-й армии, 11-й стрелковый корпус генерал-майора М. С. Шумилова, развертывался в 40-километровой полосе на левом фланге армии. В первом эшелоне корпуса оборону заняла 125-я стрелковая дивизия генерал-майора П. П. Богайчука. Она прикрывала важное направление вдоль железной и шоссейной дорог из Тильзита на Шяуляй. Включаемая в состав корпуса 48-я стрелковая дивизия генерал-майора П. В. Богданова после выдвижения из-под Риги должна была занять оборону левее 125-й стрелковой дивизии. Начало войны 48-я стрелковая дивизия встретила в маршевых колоннах. Поэтому шауляйское направление было прикрыто одной дивизией на фронте 40 км, т. е. с плотностью, гораздо меньшей рекомендуемой уставами.

Противник у 125-й стрелковой дивизии 22 июня был даже более серьезный, чем у соседа справа — дивизия находилась в полосе наступления XXXXI моторизованного корпуса 4-й танковой группы. Пользуясь своей подвижностью, немецкие соединения вышли на исходные позиции в последний момент перед началом кампании. В ночь с 21 на 22 июня 1 — я и 6-я танковые дивизии XXXXI корпуса пересекли Неман и к 3.00 подошли к границе. Советской разведкой, если опираться на разведсводки Прибалтийского военного округа, группировка механизированных частей противника вскрыта не была. Впоследствии это станет типичной ситуацией для начального периода войны. Немецкие механизированные соединения раз за разом форсированными маршами выходили в новый район сосредоточения и наносили сокрушительный удар. Советская разведка не успевала отслеживать эти перемещения, а советское командование, соответственно, реагировать на них. По такому сценарию впоследствии развивалась катастрофа Юго-Западного фронта под Киевом в сентябре 1941 г., Западного и Брянского фронтов на дальних подступах к Москве в октябре 1941 г.

С каждой минутой число пленных растет.

В первый день войны произошла генеральная репетиция будущих прорывов. Две немецкие танковые дивизии атаковали с марша после короткой 5-минутной артиллерийской подготовки по выявленным целям на советской территории. Как отмечает служивший в тот период в 6-й танковой дивизии полковник Ритген «сопротивление противника в нашем секторе оказалось намного сильнее, чем ожидалось. Путь нам преграждали шесть противотанковых рвов, прикрывавшихся пехотинцами и снайперами, засевшими на деревьях. К счастью для нас, у них не было противотанковых пушек и мин. Поскольку никто не сдавался, пленных не было. Однако вскоре танки остались без боеприпасов, что до этого ни разу не случалось в ходе кампаний в Польше и Франции. Пополнение боеприпасов зависело от грузовиков, застрявших в пробке где-то позади». По словам Ритгена, ни один мост на пути его дивизии не был взорван, однако их ограниченная грузоподъемность заставляла танки форсировать реки вброд.

Эрхард Раус, командовавший в июне 1941 г. моторизованной бригадой 6-й танковой дивизии, впоследствии вспоминал: «Артиллерийская подготовка началась 22 июня 1941 г. в 03:05, и вскоре связной „Шторх“, использовавшийся в качестве разведчика, сообщил, что деревянные пулеметные вышки на окраинах Силине уничтожены. После этого 6-я танковая дивизия пересекла советскую границу к югу от Тауроге. Боевая группа „фон Зекендорф“ ворвалась в деревню Силине и довольно быстро очистила дорогу на Кангайлай, хотя в лесу восточнее этого города две русские роты оказали исключительно упорное сопротивление. Наша пехота сумела подавить последний очаг только в 16:00, после тяжелого боя в лесу. Не обращая внимания на это препятствие, боевая группа „Раус“ начала двигаться вперед. Именно она возглавляла наступление дивизии в эти утренние часы. Мост через реку Сесувис в Кангайлае попал в наши руки, и мы быстро разбили разрозненные группы противника, сопротивлявшиеся на открытой местности вокруг Мескай. Мы ожидали русской контратаки с северного берега Сесувиса, однако она так и не состоялась. Мои головные подразделения к вечеру достигли Эрцвилкаса».

«А это — еврейский младший командир», — захлебывается от радости диктор «Германского Еженедельного Кинообозрения». Вряд ли этот солдат доживет до вечера.

У Эржвилкаса (так правильно называется город, названный Раусом Эрцвилкасом) 6-й танковой дивизией были разгромлены колонны двигавшейся к границе 48-й стрелковой дивизии. Выдвигавшаяся походным порядком от Риги дивизия в первой половине дня попала под сильнейший удар авиации противника, а затем была атакована немецкими танками. В результате она за один день потеряла до 70 % своего состава. Однако задача дня для 6-й танковой дивизии — выход к реке Дубисса — выполнена не была. Вечером дивизия была атакована двумя советскими бомбардировщиками, ставшими жертвами зенитных пушек, приданных соединению. Выход 6-й танковой дивизии к Дубиссе и сражение с советской 2-й танковой дивизией с танками KB состоялись в последующие дни, 23–24 июня.

Слева от 6-й танковой дивизии атаковала 1-я танковая дивизия того же XXXXI танкового корпуса. Она также была выдвинута к границе в ночь с 21 на 22 июня и перешла в наступление с марша. Дивизия двигалась вдоль шоссе на Шауляй, которое оставалось на левом фланге соединения. К 13:00 она вышла к приграничному городу Таураге. Наступающим немцам удалось с ходу захватить неповрежденными два из трех мостов через реку Юра у Таураге. Сражение за Таураге вылилось в упорные уличные бои. С советской стороны город оборонял 657-й стрелковый полк майора С. К. Георгиевского, входивший в состав 125-й стрелковой дивизии. До поздней ночи в городе шли бои за каждый дом и каждый перекресток. Немецкая мотопехота прокладывала себе дорогу вперед с помощью огнеметов и подрывных зарядов. Только к полуночи оборонявшие Таураге советские части были оттеснены на северо-восточные окраины города. В 7:00 в донесении штаба 4-й танковой группы говорилось: «Движение началось по плану в 3:05 22 июня. До сих пор повсеместно только слабое сопротивление противника». Тональность донесения от 17:45 была уже совсем другая: «Противник, оказывающий ожесточенное сопротивление на подготовленных позициях вдоль границы перед XXXXI танковым корпусом, с середины дня отходит в северо-восточном направлении». Это было типично для первого дня войны — слабое сопротивление в первые часы и постепенное его нарастание начиная с середины дня, когда в бой вступили главные силы армий прикрытия.

В более выгодных условиях действовал в первый день войны LVI моторизованный корпус 4-й танковой группы. Ему удалось прорваться практически незамеченным на стыке между 8-й и 11-й армиями. Командовавший корпусом Э. фон Манштейн впоследствии писал: «В первый день наступления корпус должен был продвинуться на 80 км в глубину, чтобы овладеть мостом через Дубиссу около Айроголы. Я знал рубеж Дубиссы еще с Первой мировой войны. Участок представлял собой глубокую речную долину с крутыми, недоступными для танков склонами. В Первую мировую войну наши железнодорожные войска в течение нескольких месяцев построили через эту реку образцовый деревянный мост. Если бы противнику удалось взорвать этот большой мосту Айроголы, то корпус был бы вынужден остановиться на этом рубеже. Враг выиграл бы время для организации обороны на крутом берегу на той стороне реки, которую было бы трудно прорвать. Было ясно, что в таком случае нечего было рассчитывать на внезапный захват мостов у Двинска (Даугавпилс). Переправа у Айроголы давала нам незаменимый трамплин для этого. Какой бы напряженной ни была поставленная мною задача, 8 тд (командир — генерал Бранденбергер), в которой я в этот день больше всего был, выполнила ее. После прорыва пограничных позиций, преодолевая сопротивление врага глубоко в тылу, к вечеру 22 июня ее передовой отряд захватил переправу у Айроголы. 290-я дивизия следовала за ним быстрыми темпами, 3 пд (мот.) в полдень прошла через Мемель (Клайпеда) и была введена в бой за переправу южнее Айроголы». В первые дни войны корпус Манштейна был лидером наступления 4-й танковой группы.

Тягач везет бомбы, которые через некоторое время упадут на советскую землю.

Сам по себе удар 4-й танковой группы был серьезной угрозой для советских войск в Прибалтике. Однако вторжением двух моторизованных корпусов противника проблемы Северо-Западного фронта не исчерпывались. Обстоятельства сложились таким образом, что территория Прибалтийского особого военного округа стала «окном», через который прорывались сразу две танковые группы. Второй прорыв произошел на вильнюсском направлении, в полосе 11-й армии. Расположение советских частей на вильнюсско-каунасском направлении утром 22 июня было типичным для приграничных армий. Из состава 5, 33, 188 и 126-й стрелковых дивизий на границе находилось по одному полку, из состава 23-й стрелковой дивизии — два батальона. Этой завесе противостояли XXVIII, II, V, VIII и XX армейские корпуса немецких 16-й и 9-й армий, а также XXXIX и LVII моторизованные корпуса 3-й танковой группы. Стоявшие на границе советские стрелковые полки были атакованы, по меньшей мере, двумя пехотными дивизиями каждый. Методика наступления немецких танковых групп в первые дни войны с СССР напоминала принцип действия проходческого щита. При прокладке тоннелей ножевое кольцо щита вдавливают в грунт, а затем выбирается ограниченный кольцом цилиндр грунта. Немецкие танковые группы наступали двумя моторизованными корпусами на флангах своего построения и армейским корпусом в центре. Танковые соединения пробивались в глубину обороны, а наступавшая в центре пехота перемалывала оказавшегося между двумя глубокими вклинениями противника. Такое построение позволяло рационально использовать дорожную сеть и повышало устойчивость к контрударам — внешние фланги моторизованных корпусов разделяло приличное расстояние. Перерубить «проходческий щит» фланговыми ударами было нетривиальной задачей.

В ограниченном пространстве в Прибалтике построение «проходческим щитом» не применялось, а все остальные танковые группы (3, 2 и 1 — я) строились именно так. Внешние фланги 3-й танковой группы образовывали XXXIX и LVII моторизованные корпуса, а центр — пехота V армейского корпуса. Острие удара XXXIX моторизованного корпуса было нацелено на переправу через Неман у Алитуса, а 12-я танковая дивизия LVII корпуса двигалась к переправе через ту же реку у Меркине.

Эскадры германских бомбардировщиков готовы к вылету.

XXXIX корпус должен был пробиваться к Алитусу силами 7-й танковой дивизии, прикрываясь с севера (с левого фланга) 20-й танковой дивизией, а с юга (с правого фланга) — 20-й моторизованной дивизией. Такое построение выдает некоторые опасения командования 3-й танковой группы. Сильное фланговое прикрытие должно было обезопасить ударную группировку от контрударов советских стрелковых и танковых частей. Также следует отметить, что значительная часть подвижных соединений танковой группы Гота еще оставалась позади. Своего часа ждали 19-я танковая дивизия, 14-я и 18-я моторизованные дивизии.

Осторожность оказалась излишней, контрударов в первые часы войны не последовало. «Ножевое кольцо» было сразу же вдавлено на большую глубину в построение советской 11-й армии. Позднее Г. Гот писал: «Командование 39-го танкового корпуса направило оба танковых полка и часть 20-й моторизованной дивизии вдоль шоссейной дороги Сувалки — Калвария с задачей овладеть высотами южнее Калварии, имевшими важное тактическое значение. Этих сил оказалось слишком много, и такой расход не оправдывался». Оценка немецкой разведкой противостоящих советских частей на вильнюсском направлении оказалась сильно завышенной. Сбивать разрозненные части завесы дельных батальонов у границы и обходить более крупные части не составляло большого труда. Обойдя с севера и юга 128-ю стрелковую дивизию, оба моторизованных корпуса 3-й танковой группы стремительно продвигались вперед. Начав наступление в 3:05, уже через пять часов, в 8:00, 22 июня моторизованная бригада 7-й танковой дивизии вышла к Калварии. Следующей целью были Алитус и мосты через Неман. Уже после того как начались боевые действия, основные силы 5, 23 и 188-й стрелковых дивизий начали выдвижение к границе. Однако они встретили войну в районе к юго-западу от Каунаса и фактически оставались в стороне от оси немецкого наступления.

Единственным советским соединением, стоявшим на пути немцев к Алитусу, была 5-я танковая дивизия. Она была наиболее сильным и, главное, подвижным резервом в руках командующего 11-й армии. Если бы на границе было достаточно войск для сдерживания первого удара противника, танковая дивизия могла выдвинуться на угрожаемое направление и подпирать контрударами стрелковые части. Однако, как мы знаем, на границе была только слабая завеса. В этих условиях подвижный резерв сам стал объектом атаки. Первый удар последовал с воздуха: в 4:20 утра немецкая авиация нанесла удар по паркам, казармам и аэродрому в расположении 5-й танковой дивизии. Он пришелся в пустоту, почти все люди и техника соединения были выведены в полевые лагеря. После авианалета сомнений уже не оставалось — война началась. Командир дивизии полковник Ф. Ф. Федоров отдал приказ о приведении частей в боевую готовность и выдвинул на западный берег Немана передовой отряд в составе нескольких танков и двух рот мотострелкового полка с артиллерией. Подразделения передового отряда начали окапываться на левом берегу Немана. Может возникнуть закономерный вопрос: а нельзя ли это было сделать до войны? Действительно, теоретически у частей 5-й танковой дивизии была масса времени на окапывание в мирное время. Но условий вступления дивизии в бой предсказать заранее было невозможно. С тем же успехом дивизию могли выдвинуть для контрудара в район Рассеняя или же непосредственно к границе. Поэтому оборона готовилась сообразно обстановке, сложившейся утром 22 июня.

Штурман уточняет курс к цели.

Подготовка мостов через Неман к взрыву была произведена 4-м инженерным полком Прибалтийского особого округа. Гот свидетельствует, что взрыв мостов был делом решенным: «Пленный русский офицер-сапер рассказал, что он имел приказ взорвать мосты в Алитусе в 13:00». Но уничтожение мостов не состоялось. Не исключено, что к этому приложили руки диверсанты из «Бранденбурга». Показательно, что избежали подрыва мосты в полосе двух моторизованных корпусов. Напротив, VI армейский корпус, выйдя 23 июня к Неману, оказался перед взорванными мостами.

Продвигавшиеся к Неману части 7-й танковой дивизии были встречены передовым отрядом дивизии Ф. Ф. Федорова. Его сопротивление вскоре было сломлено, и немцы вышли и захватили оба моста (северный и южный) через Неман у Алитуса. Как только первые немецкие танки оказались на восточном берегу реки, они были встречены огнем советских танков. Это была первая встреча немецких танкистов с танками Т-34. Стоявший на позиции рядом с мостом танк Т-34 сразу же подбил пересекший реку PzKpfw-38(t). Ответный огонь 37-мм пушек немецких танков был неэффективным. О ситуации, в которой оказались бойцы 5-й танковой дивизии, свидетельствуют воспоминания участников боев 22 июня 1941 г.: «…Наша 5-я ТД заблаговременно по боевой тревоге вышла на восточный берег р. Неман и заняла оборону за несколько дней до начала войны. Когда заняли оборону, меня назначили делегатом связи между штабом дивизии и 5 АТБ. В 4:20 мы услышали гул моторов и началась бомбежка военного городка, где остались некоторые хозяйственные подразделения, а потом бросили две легкие бомбы на мост, но не попали… В это же время начальник штаба майор Беликов приказал мне выехать в западную часть города и узнать, что там горит… Навстречу нам с города шла целая колонна гражданских лиц… Толпа раздвинулась в обе стороны, и мы проехали на полном ходу. Но, когда мы проехали, то из толпы стали стрелять в нас с автоматов и уже против наших казарм подбили наш мотоцикл.

Примерно в 11:30 привели к штабу мокрую женщину, переплывшую Неман, которая сказала, что за городом она видела немецкие танки, но тут же прокурор крикнул: провокация, шпионка и сразу застрелил ее. А 30 минут спустя возле моста бойцы задержали мужчину, который был литовцем и на ломаном русском нам сказал, что немецкие танки уже в городе, но и этого оперуполномоченный застрелил, обозвал его провокатором. В это время наши зенитчики открыли огонь по самолетам, и все активнее стали стрелять наши артиллеристы, а через час все батареи открыли дружный огонь, но, по-моему, было уже поздно.

Мы подошли к своему танку, постучали, открылся люк. Мы говорим, что немецкие танки на дороге — рядом с нами, а танкист отвечает, что у него нет бронебойных снарядов. Мы подошли к другому танку, там оказался комвзвода, который быстро скомандовал: „За мной!“, — и сразу вывернулись из кустов два или три танка, которые пошли прямо на немецкие танки, стреляя на ходу в бок немецких, а потом прямо вплотную подошли — таранили их и скинули их в кювет (уничтожили полдесятка немецких танков и ни одного не потеряли). А сами кинулись через мост на западный берег. Но только перешли мост, встретили группу немецких танков, из которых один сразу загорелся, а потом и наш загорелся. Дальше я видел только огонь, дым, слышал грохот взрывов и лязг металла».

Несмотря на то что северный мост и плацдарм на восточном берегу Немана были захвачены, расширение плацдарма под огнем советских танков было невозможным. Аналогичная обстановка сложилась на плацдарме у южного моста. Пытавшиеся атаковать от моста на восток немецкие танки были встречены огнем и 6 машин были потеряны. Вместе с тем восстановить положение частям 5-й танковой дивизии не удалось: атаки с целью ликвидировать два немецких плацдарма потерпели неудачу. До вечера ситуация перешла в состояние неустойчивого равновесия. К 19:30 к мостам подтянулись части 20-й танковой дивизии XXXIX моторизованного корпуса. Позиции на плацдарме у северного моста были значительно усилены. Кроме того, прибывшие части передали в 7-ю танковую дивизию до 30 % боекомплекта, поскольку к вечеру запасы боеприпасов в жестоких боях за плацдарм практически истощились. Значительно усилив свои позиции, немцы вновь перешли в наступление с целью взлома обороны по периметру плацдармов. При поддержке сильного огня артиллерии северный плацдарм был «вскрыт», и немцы ударили в тыл советским войскам на южном плацдарме. Так произошло «вскрытие» плацдармов у Алитуса, позволившее немцам на следующий день прорваться к Вильнюсу. Потери 5-й танковой дивизии в бою у Алитуса можно оценить как тяжелые. Из 24 участвовавших в бою танков Т-28 было потеряно 16, из 44 Т-34 — 27, из 45 БТ-7 — 30. Реализовался типичный для первого дня войны сценарий — быстрый прорыв немцев от границы в глубину и замедление наступления во второй половине дня 22 июня.

Глубокий прорыв подвижных соединений привел к охвату и обходу оборонявшихся близ границы стрелковых соединений. Вспоминает наводчик младший сержант С. С. Мацапура из 126-й стрелковой дивизии: «Вскоре мы уже вели огонь по фашистской пехоте на предельных дальностях. Выпустим пяток снарядов — команда: „Стой! Записать установки“. В это утро от старшего на батарее лейтенанта Комарова я услышал фразу, которая потом часто повторялась: „Экономить снаряды“. Граница была к западу от нас, но уже в полдень мы вели огонь в южном направлении. Это запомнилось, так как полуденное солнце светило прямо в ствол моей пушки. Поворот фронта батареи на юг, а в дальнейшем и на юго-восток мог означать одно: фашисты продвинулись далеко в глубь советской территории».

К вечеру 22 июня стоявшие у границы части 11-й армии были окружены или рассеяны. Однако надвигающаяся катастрофа была осознана еще в первой половине дня. Уже в 9:35 22 июня командующий Северо-Западного фронта сообщал командованию: «Крупные силы танков и моторизованных частей прорываются на Друскеники. 128-я стрелковая дивизия большею частью окружена, точных сведений о ее состоянии нет. Ввиду того, что в Ораны стоит 184-я стрелковая дивизия, которая еще не укомплектована нашим составом полностью и является абсолютно ненадежной, 179-я стрелковая дивизия — в Свенцяны также не укомплектована и ненадежна, так же оцениваю 181-ю [стрелковую дивизию] — Гулбенэ, 183-я [стрелковая дивизия] на марше в лагерь Рига, поэтому на своем левом крыле и стыке с Павловым создать группировку для ликвидации прорыва не могу. Прошу помочь. Тильзитскую группировку противника буду бить контрударами: с фронта Телшяй, Повентис — 12-м механизированным корпусом, с направления Кейданы, Россиены — двумя дивизиями 3-го механизированного корпуса».

Цель — Киев. Там, внизу, ничего не подозревающие люди.

Переформированные дивизии прибалтийских государств действительно мало подходили для активных действий против прорывающихся в глубину танковых соединений противника.

В первые дни войны все танковые соединения 3-й танковой группы, входящей в состав группы армий «Центр», действовали в полосе Прибалтийского особого военного округа (Северо-Западного фронта). Но это не означало, что правый фланг войск на периметре Белостокского выступа остался не атакованным. Сувалкинский выступ глубоко вдавался в советскую территорию и был практически идеальным плацдармом для удара в тыл советским войскам в районе Белостока. Нависающее положение Сувалкинского выступа было использовано немцами для проведения наступления силами пехотных соединений 9-й армии. Из выступа стартовали в поход на восток три пехотные дивизии VIII армейского корпуса. Также из выступа перешла в наступление 256-я пехотная дивизия соседнего XX армейского корпуса. Вследствие этого силы вторжения имели внушительный перевес над занимавшей позиции по периметру Сувалкинского выступа 56-й стрелковой дивизией генерал-майора Сахно. Советская дивизия своевременно вышла на назначенные позиции на границе, но вследствие численного перевеса противника была рассечена на несколько частей, а один ее полк попал в окружение. Позднее, уже на допросе в НКВД, Д. Г. Павлов говорил, что во второй половине дня 22 июня «Кузнецов с дрожью в голосе заявил, что, по его мнению, от 56-й стрелковой дивизии остался номер».

О том, как сражалась в первый день войны 56-я дивизия, вспоминает выпускник Гомельского стрелково-пулеметного училища Л. А. Белкин: «Я получил назначение в Белорусский особый военный округ, в 3-ю армию, в 56-ю стрелковую дивизию. 21 июня, мы, 10 молодых командиров Красной Армии, выпускников ГСПУ, прибыли в Гродно, в штаб дивизии, и поздним вечером того же дня, уже были в местечке Гожи на границе с Польшей. Здесь находился 184-й стрелковый полк, в котором нам предстояло начать свою командирскую службу. Командира полка на месте не было, сказали, что он отбыл в командировку в Москву. Нас принял начальник штаба, посмотрел на наши предписания и сопроводительные документы, потом махнул рукой и сказал: „Уже поздно, идите спать. Вот пустая палатка. Завтра утром с вами разберемся“. На следующий день нашу группу зачислили в состав уже разбитого немецкой авиацией 184-го стрелкового полка…

В пятом часу утра нас разбудил гул самолетов. Мы собрались у штабной палатки. В небе над нами медленно летели на восток многие десятки немецких бомбардировщиков. Собственно, о войне никто и не подумал. Решили, что это маневры, либо наши, либо немецкие, и спокойно пошли к реке умываться. И пока мы умывались, на палаточный городок налетели немецкие самолеты и разбомбили наш полк. Примерно 60–70 % личного состава полка погибли или были ранены во время этой первой бомбежки. Считайте, что от полка только название сохранилось. Мы вернулись к тому месту, где была наша палатка, а там — все перемешано с землей и кровью. Нашел свои сапоги, чьи-то галифе, а гимнастерку с портупеей — нет. Умываться шли к реке в трусах и в майках, так я на себя накинул какой-то гражданский пиджак (с убитых снять гимнастерку тогда не решился). Только тут мы поняли — это война… А к полудню о начале войны сообщили официально. После бомбежки поднялась паника… Мне приказали принять пулеметный взвод у старшего сержанта Качкаева, который с двумя „максимами“ был на правом фланге полка, но Качкаев, с пулеметами и бойцами расчетов, как в воду канул, с концами, так и не нашли их. Остатки полка заняли оборону, согласно боевому расписанию. Почти неделю стояли на позициях, но нас никто не трогал, немцев мы перед собой не видели. Полк был в основном укомплектован новобранцами, поляками из Западной Белоруссии, так они все разбежались по домам уже в первые дни. Паника и неразбериха были неописуемыми. Мы ничего не знали, что происходит. Связи со штабом дивизии не было. Вокруг — полная неопределенность. Мы понятия не имели, что уже окружены и находимся в глубоком тылу противника. Посланные связные в полк не возвращались. Только дней через пять прилетела немецкая „рама“ и стала кружить над нашим расположением. А через какое-то время подъехали немцы на мотоциклах, спешились и цепями пошли в атаку. Примерно силами батальона. Встретили их плотным огнем, они откатились обратно к своим мотоциклам. Но в этот момент командир одной из наших стрелковых рот смог зайти им во фланг, и шесть немцев были пленены в этом столкновении. Пленные немцы были совсем не такие, как их рисовали нам в училище. Эти были крепкие, загорелые, стриженные под бокс (наших солдат стригли „под ноль“), воротники расстегнуты, рукава закатаны. Стали допрашивать. Я знал немецкий язык и переводил на этом допросе. На все вопросы немцы отвечали одинаково: „Сталин капут! Москва капут! Руссише швайн!“ Предупредили: не дадите сведений — расстреляем. Ответ не изменился. Стали их расстреливать по одному. Никто из шести немцев не сломался, держались перед смертью твердо, как настоящие фанатики. Всех их — „в расход“… А вечером того же дня к нам добрался командир, делегат связи. Сказал, что мы в полном окружении, что Минск уже, видимо, взят гитлеровцами, и передал приказ — выходить из окружения мелкими группами…

Первая бомба отрывается от Не 111.

Один из нас молча развернулся и ушел в одиночку… Сдаваться?..

Уже по ту сторону старой границы зашли в поселок под названием Великое село. Попросили поесть. Женщины сказали, что на другом краю поселка стоят немцы, вынесли кое-что из гражданской одежды, дали по куску хлеба и завели на колхозную молочную ферму. Прибежал заведующий фермой, и стал нас прогонять. „Сталинские выродки, — кричал он нам, — комсомольцы поганые! Суки! Житья от вас не было! Не дам вам молока, лучше немцам все отдам!“ Я только спросил его: „За что ты на нас, на красноармейцев, так орешь? Мы же с тобой советские люди! Как тебе не совестно?! Опомнись!“. Мужик схватил косу и кинулся на меня. Но его дочь набросилась на него, повалила на землю, и держала, изрыгающего брань и проклятия, бешеного от ненависти, родного папашу.

Я только произнес: „Мы с тобой, сволочь, еще встретимся!“

На что я тогда надеялся, ведь война только разгоралась, и где тут было уцелеть в немецком окружении. Но ведь довелось свидеться! В 1947 г. я служил в Белоруссии, и меня командировали в Дзержинск, это недалеко от этих мест. Приехал в это село, зашел в дом к этой сволочи. Жена говорит: „Нет его, уехал. А вам он зачем?“ — „Да мы с ним давние знакомые, вот заехал проведать да старый должок отдать“. — „Ну тогда подождите, сейчас как раз вернуться должен“. Приходит. Меня не узнал. Да и где узнать в офицере Советской Армии оборванного окруженца сорок первого года. Я издалека начал: „Есть сведения, что во время оккупации, в сорок первом году, вы, вместо того чтобы оказывать помощь нашим красноармейцам, гнали их, обзывали, оскорбляли и грозились выдать немцам“. Он все отрицает. И тут я не выдержал: „А как с косой на меня бросался, помнишь?!“ Мужик весь в лице переменился. Говорю ему: „Садись и пиши свою биографию, все пиши, что при оккупантах делал и как наших солдат предать собирался“.

Взял написанные листки у этого подонка, пришел в Минское отделение КГБ, написал заявление. Мне отвечают: „Нам сельское хозяйство подымать надо. Трогать его не будем, пусть дальше работает“. Я все понял…»

Рядом со 184-м сражался 213-й стрелковый полк 56-й дивизии: «Его командир майор Яковлев Тимофей Яковлевич предложил совместно [с подразделениями 9-го Отдельного пулеметного батальона и 10-го Отдельного пулеметного батальона] форсировать Неман у селения Гожа, а потом, двигаясь лесами в северо-восточном направлении, пробиваться к линии фронта. В ходе жестокого боя 26 июня 1941 г. остатки полка и батальона форсировали Неман, продвигаясь в направлении на Друскеники. При этом под Друскениками выдержали ожесточенную схватку с врагом, разгромив часть его сил. Бывший курсант учебной роты полка, учитель Султан Аскерханов сообщил, что это был 142-й пехотный полк противника. При этом, пишет он, было взято 180 пленных, 15 машин, повозки, оружие, знамя. „Я хорошо помню, — заключает он, — что знамя взял старший сержант Комиссаров, родом из Орехово-Зуева под Москвой“. Движение на восток, к фронту, продолжалось. В нескольких боях и стычках с преследовавшими остатки полка и батальона гитлеровцами погибли многие бойцы и командиры, среди них комиссар полка Черных, политрук Репало, младший лейтенант Тибилов. Раненым был схвачен врагом командир 213-го стрелкового полка майор Т. Я. Яковлев. О его последних часах жизни рассказывает встретивший Яковлева во вражеском концлагере Сувалки бывший писарь первого батальона, однофамилец своего командира полка красноармеец Л. Ф. Яковлев: „Он был худ, избит, в порванной одежде, ранен, но в своей форме. На прощание уверил нас в неизбежной победе над фашистами. „Не гнитесь перед врагом, сражайтесь и боритесь кто и где как сможет“ — это было его последнее к нам обращение, нас уже пинками гнали дальше. А позднее мы услышали, что майора Яковлева враги застрелили. При его ненависти к врагу этому нельзя было не поверить“».

Обороняющиеся советские части могли рассчитывать только на то, чтобы сдержать на некоторое время продвижение противника. Особое упорство было проявлено гарнизонами дотов Гродненского укрепрайона. Командир 28-й пехотной дивизии в донесении о боях в районе Сопоцкина писал: «На участке укреплений от Сопоцкино и севернее… речь идет прежде всего о противнике, который твердо решил держаться любой ценой и выполнил это. Наступление по действующим в настоящее время основным принципам не давало здесь успеха… Только с помощью мощных подрывных средств можно было уничтожить один дот за другим… Для захвата многочисленных сооружений средств дивизии было недостаточно». Советская тактика обороны в отчете описывалась следующим образом: «Гарнизоны укрывались при атаке в нижние этажи. Там их невозможно было захватить… Как только штурмовые группы откатывались, противник снова оживал и занимал амбразуры, насколько они были еще невредимы». Сопротивление отдельных дотов продолжалось несколько дней, когда линия фронта далеко откатилась от границы.

Развал обороны 56-й стрелковой дивизии под нажимом противника заставил командующего 3-й армией принимать срочные меры по восстановлению целостности фронта. Подвижным резервом в руках командующего армией был 11-й механизированный корпус. В первый день войны, с момента налета немецких самолетов на Волковыск в 4:00, связи со штабом 3-й армии и штабом округа не было, и части корпуса выступили самостоятельно в район Гродно, Соколки, Индура согласно плану прикрытия. Это выдвижение вполне соответствовало идее командования по использованию мехкорпуса для латания фронта.

Если под Алитусом состоялось первое танковое сражение Великой Отечественной войны, то под Гродно вкус встречи с танками Т-34 ощутила немецкая пехота. Советская 29-я танковая дивизия полковника Н. П. Студнева располагалась до войны в районе Гродно и естественным образом оказалась на пути наступления VIII армейского корпуса немцев. К началу войны она насчитывала всего 66 танков, в том числе 2 KB и 26 Т-34. Остальной танковый парк составляли танки Т-26 разных модификаций.

29-я танковая дивизия выводилась в район сосредоточения под ударами авиации противника, при первом же воздушном налете подверглись бомбардировке казармы 59-го танкового полка и штаб дивизии. Исходные районы части заняли к 8:00 утра, в сторону границы к Августовскому каналу был выслан разведывательный батальон. После сосредоточения 29-й танковой дивизии в роще юго-западнее Гродно командир дивизии получил лично от генерала В. И. Кузнецова указание: «Противник с целью спровоцировать конфликт и втянуть Советский Союз в войну перебросил на отдельных участках государственной границы крупные диверсионно-подрывные банды и подверг бомбардировке наши некоторые города. Приказываю: 29-й танковой дивизии во взаимодействии с 4-м стрелковым корпусом ударом в направлении Сопоцкин — Калеты уничтожить противника; границу не переходить. Об исполнении донести». Характерная формулировка приказа — «с целью спровоцировать конфликт». Возможно, В. И. Кузнецов не хотел верить, что началась война. Силы, которыми противник пересек границу, были еще неизвестны и их скоропалительно назвали «бандами», хотя на самом деле границу уже пересекли регулярные части вермахта.

Спустя некоторое время, 29-я танковая дивизия получила уточненную задачу уже от командира 11-го мехкорпуса, в которой требовалось «уничтожить наступающего противника и выйти на фронт Сопоцкйн-Липск». Тогда же получил задачу и командир 33-й танковой дивизии полковник М. Ф. Панов: наступать в направлении Липск — Августов. Вводом механизированного соединения советским войскам удалось приостановить наступление противника и даже отбросить передовые части противника назад. В результате встречного сражения 29-я танковая дивизия с боями продвинулась до 7 км. В этих боях дивизия Студнева потеряла почти всю технику. Согласно донесениям штаба 9-й армии вермахта только 8-я пехотная дивизия подбила 22 июня под Гродно 80 танков. Вводом подвижного резерва В. И. Кузнецову удалось приостановить продвижение немецкой пехоты. В последующие дни в бой под Гродно был введен мощнейший 6-й мехкорпус и пехотные дивизии противника были вынуждены перейти к обороне. Катастрофа Западного фронта последовала в результате глубокого обхода 3-й танковой группы со стороны Вильнюса.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.