ПЛАН ЗАВЕРШЕНИЯ ВОЙНЫ

ПЛАН ЗАВЕРШЕНИЯ ВОЙНЫ

«Я никогда не последовал общим правилам».

9 октября, сообщив Павлу I о решении военного совета, полководец настоятельно потребовал от Ростопчина передать под его команду армию эрцгерцога Карла, чтобы Тугут «не господствовал» (Д IV. 415). Одновременно в письме Разумовскому в Вену Александр Васильевич разъяснил, что в ходе Итальянской кампании, как единоначальник, он сумел привлечь на свою сторону австрийских генералов, несмотря на различия в вере, нравах и обычаях, невзирая на шпионство Тугута: «от этого родились сии и мне невероятные победы и завоевания». Тем не менее интриги председателя Гофкригсрата (Военного совета) Австрийской империи Тугута сделали свое дело: вместо наступления через Леон на Париж русские вынуждены были спасать Римского-Корсакова в Швейцарии. Захват австрийцами Пьемонта лишил союзников поддержки итальянской армии, расформированной оккупантами. Австрия, думая, что побеждает, — уверил полководец Ростопчина, — вплотную приблизилась к военному краху. Но не все, по мысли Суворова, было потеряно. Возглавь он союзные войска, войну можно было выиграть за одну кампанию. Освободив Швейцарию, Суворов вторгнется во Францию через примыкающую к ней с запада область Дофине, а австрийцы с баварцами севернее, через регион Франш-Конте (Д IV. 416).

Взглянув на карту, легко заметить, что это были кратчайшие пути на Париж, причем более длинный путь из Италии, через долину Луары и Лион, Суворов оставил русским. В октябре — ноябре 1799 г. Александр Васильевич тщательно разработал план освобождения Парижа и контрреволюции во Франции. Он затратил много сил и времени для внушения этого плана всем заинтересованным лицам: императорам Павлу и Францу, русским и союзным военным и дипломатам{186}.

Суть плана была проста, но не вмещалась в сознание союзников. Тугут и Питт, фельдмаршалы и генералы, герцоги и послы Австрии, Британии, Баварии, Пруссии и др. союзных стран не были тупыми. Просто их военно-политическая мысль принадлежала их веку, а Французская революция открыла собой новый век. Мир изменился, иными стали его законы, а западный истеблишмент, как часто бывает, отказывался новую реальность признать.

Английскому полковнику Клинтону Суворов объяснял эту «военную физику» предельно просто. «Эрцгерцог Карл, когда он не при дворе, а на походе, такой же генерал, как и Суворов, с той разницей, что сей последний старше его своей практикой и что он опроверг теорию нынешнего века, особенно в недавнее время победами в Польше и в Италии. Поэтому правила (военного) искусства принадлежат ему».{187} Разумеется, Суворов базировал свое искусство на осмыслении боевого опыта и военной истории. В беседе с англичанином, которому он за обедом продиктовал на французском языке простейшую «военную физику», Александр Васильевич оперировал примерами Ганнибала и Цезаря, разбирал ошибки Тюренна и Евгения Савойского, ссылался на пример герцога Мальборо и собственную военную практику{188}.

«Пройдите века, — писал Суворов Ростопчину 17 декабря 1799 г. о глупейшем плане военной кампании, предложенном Тугутом, — и слабый неприятель, атакованный в разных пунктах, бросаясь на части, всегда побеждал» (Д. IV. 687). Благодаря такому «неразумению», а вовсе не «несчастью», — добавил полководец в тот же день в новом письме Ростопчину, — союзники уже потеряли Нидерланды; Тугут непременно потеряет и Италию, и Вену, под видом «защиты наследственных земель». Сравнивать методы Суворова и австрийцев нельзя: в текущей кампании им оборона одного Тироля обошлась большими потерями, чем освобождение всей Италии! «Вы найдете, — внушал Александр Васильевич Ростопчину, — что я никогда не последовал общим правилам и всем (обычаям) сего века, даже в начале моего военнослужения в Прусскую войну, где самолюбие, корыстолюбие, самоблюдение, любочестие, безответствие с министрами спрашивались»{189}.

Суворов гордился тем, что, всю жизнь оставаясь внутренне независимым, смог понять суть военного искусства и получил право устанавливать свои правила. Очевидные для него, они выходили далеко за рамки военной мысли его времени. Прежде всего тем, что успех армий зависел прежде всего от человеческого фактора, опирался на нравственность.

Первым условием победоносного завершения войны было вручение единоличного командования Суворову. Александр Васильевич жестко настаивал на этом, конкретными примерами доказывая, что Гофкригсрат, английский кабинет министров и Адмиралтейство, эрцгерцог Карл, милый Суворову «папаша Мелас», герцог Йоркский, — никто не умеет планировать и проводить современные военные операции. Полководец даже не упоминал, что врага нельзя бить растопыренными пальцами. Он лишь смеялся над принятыми в военной мысли союзников бессмысленными занятиями «стратегических пунктов», маневрами по «отвлечению сил противника» и прочими «бесплодными демонстрациями». Он объяснял ситуацию просто: командование союзников России неспособно видеть военную ситуацию в ее реальности. В Италии ему было предписано, в результате целой кампании, занять рубеж по реке Адде — а Суворов начал кампанию с Милана, перейдя Адду без малейшей задержки.

Единоличное командование Суворова означало отказ от всего, что затягивало войну и вело к напрасным жертвам противников. Не менее важно, что его командование означало установление единодушия среди союзников. Александр Васильевич снова и снова подчеркивал, что австрийцы, несмотря на различия в вере, языке и обычаях, в Итальянском походе прекрасно — и победоносно — взаимодействовали с русскими. Их боеспособность, от генерала до солдата, достигла под командой Суворова невиданного уровня: Александр Васильевич гордился тем, что смог добиться столь «душевных» отношений. И русским было крайне полезно взаимодействовать с австрийцами, умевшими превосходно наладить снабжение армии продовольствием и военной амуницией (Д IV. 463)

Да, Гофкригсрат постоянно втыкал союзной армии палки в колеса и мешал везде, где только мог; Суворов на все эти препоны указал. Однако в целом кампания в Италии привела к масштабной победе: освобождению всего полуострова. Противниками австрийцев в Италии, после ухода Суворова, оставались незначительные — 20–25 тысяч — силы французов, в основном новобранцев-«крестьян». К следующему лету, предупреждал полководец, они превратятся в сильную армию (Д IV. 435). Если революционную гидру не добить решительными совместными действиями — австрийцев ждет неминуемый разгром.

Вместо предопределенного историей поражения, союзники могли одержать победу по простому плану. Отдохнув и восстановившись, русские войска, при установлении в Швейцарии зимних дорог, могли совместно с австрийцами очистить страну от французов за месяц. Единственным условием, учитывая прошлую неверность союзников, было начало войсками эрцгерцога Карла общего наступления в Швейцарии, к которому присоединятся русские. «Если потеряно драгоценное время для освобождения Швейцарии, — внушал Суворов эрцгерцогу Карлу 18 октября, — его можно быстро наверстать. Готовьтесь, Ваше королевское высочество, со всеми своими войсками… к короткой зимней кампании, упорной и напряженной» (Д IV. 434). «Эрцгерцог всеми силами начнет, мы будем готовы к первой зиме, и дел на месяц», — писал Александр Васильевич для себя. Но — «без того, по силе нашей, мы одни — ни шагу!» (Д IV. 434).

Далее, обеспечив прочный тыл, австрийцы должны двинуться на Париж по прямой, через Франш-Конте, при поддержке баварцев и тыловом обеспечении швейцарской милиции. Зимняя операция австрийской армии в Италии сравнительно легко, по оценке Суворова, вела к освобождению Генуи и занятию всей Лигурии. Не имея противника в тылу, австрийцы и пришедшие из Швейцарии русские могли двинуться из Пьемонта через Гренобль, исторический центр Дофине, на Лион и Париж.

Войск для проведения этих операций, по исчислению Суворова, было достаточно. Но условием успеха всюду была поддержка местного населения. Александр Васильевич молил и требовал, чтобы австрийское правительство хотя бы на время сделало вид, что придерживается декларированной союзниками освободительной миссии. Для него самого и императора Павла I эта миссия была священной, а захват земель, которые союзники пришли освобождать, — кощунственным. «Наследственные владения должны быть защищаемы бескорыстными завоеваниями, приобретением любви народов, справедливостью… — убеждал он эрцгерцога Карла. — Это говорит вам старый солдат, почти шестьдесят лет проведший в строю, который вел войска Иосифа II и Франца II к победе и закрепил Галицию за владением славного австрийского дома» (Д IV. 434).

Нельзя вести справедливую войну и одновременно лишать оружия две армии итальянских патриотов, поднявшихся против французов. Разоруженная австрийцами армия Пьемонта, полагал он, должна быть восстановлена, хотя бы в минимальном виде, для защиты тылов союзников при походе на Париж. В идеале воссозданные Суворовым летом 1799 г. итальянские полки по всему полуострову могли составить сильнейший резерв. Полководец не требовал этого, хорошо понимая, что союзники России действуют из корыстных соображений. Но вооружение Пьемонта и швейцарской милиции он полагал обязательным.

Уже при вступлении союзных войск в Турин вестью о желании восстановить законный королевский престол в Северной Италии русские «приобрели любовь народа до Лиона и сделали влияние на Париж». То же касалось и Франции: «Нет ни малейшей безопасности для государей, правительств, народов, нравов, обществ и религий, если не восстановится там королевство» (Д IV. 473). Отказ австрийцев от восстановления законной власти в Северной Италии сильно ударил по настроению роялистов Франции: «остужено королевство французское поступком с Пьемонтом»; теперь нужно будет вдвое больше сил и времени, чтобы переломить ситуацию и снять справедливые, в общем-то, опасения французов (Д IV. 487).

Восстановление королевской власти во Франции не могло произойти в результате захватнической войны. Располагая корпусом принца Конде и имея связи с контрреволюционными силами французов, союзники обязаны были вооружить всех, готовых сражаться против ненавистной Директории. Если верить Наполеону, впоследствии обвинившему в сочувствии роялистам самого генерала Моро, на сторону Суворова могли перейти даже генералы французской армии. Полководец не обольщался возможным числом и боевыми свойствами контрреволюционеров, хотя серьезно думал над источниками их вооружения. Победу должны были одержать русские и австрийцы. Но настроение народа Швейцарии, Италии и Франции было определяющим для морального духа союзных войск.

Между оккупацией, деморализующей солдат, требующей рассеяния армии на гарнизоны и посты на коммуникациях, и освобождением, с установлением национальной власти на местах, для Суворова не было выбора. Он не пытался объяснить союзникам свое убеждение, что «без добродетели нет ни славы, ни чести», что победа всегда дается достойному. Он просил их хотя бы временно сделать вид, что союзники преследуют такие же нравственные цели, как русские, сражающиеся за свободу народов бескорыстно.

Миссию англичан, не умевших сражаться на суше, полководец видел в финансировании всего проекта (на что они сами вызвались). Против десантов, которые предлагали чиновники в Лондоне и Вене, он решительно и упорно возражал. Единственным допустимым десантом была высадка в «прославленной Ванде» для установления постоянной линии снабжения оружием повстанцев-роялистов (Д IV. 466). Поход вандейцев на Париж мог помочь союзным войскам, хотя и не был условием их победы. Действия в Нидерландах и прочих отдаленных местах, которые французы все равно должны были оставить, чтобы защитить Париж, представлялись Суворову бессмысленными.

Если не предпринять решительных действий, убеждал он эрцгерцога Карла, Австрийскую империю ждет новый разгром, почище, чем в 1797 г. Альтернативой военной победы и реставрации Французского королевства был Новый Рим — охватывающая половину Европы империя, которую вскоре создаст Наполеон. Александр Васильевич не называл прозреваемое им чудовищное образование «империей» — это понятие было для него положительным. Но охарактеризовал его весьма четко. «Вы уже видите, что Новый Рим идет по стопам древнего: приобретая друзей, он назовет Германию своим союзником, как Испанию, Голландию и незадолго перед тем Италию, чтобы затем в свое время обратить под свое покровительство или подданство, а цветущие страны превратить в свои провинции» (Д IV. 434). «Дети Рема, наверное, опрокинут» в Европе всех до Кавказа (Д IV. 473).

Кажется странным, что союзники так и не смогли оценить перспективы победы, ясно открытые им Суворовым. Тем более неясной осталась для них альтернатива этой победе. На деле в Вене и Лондоне, в британском Адмиралтействе, в штабах фельдмаршала Меласа и эрцгерцога Карла за «деревьями» передвижений войск на карте, осадами крепостей и отдельными сражениями не видели «леса»: общей картины событий, определявшихся четко обозначенными в документах Суворова главными ударами сконцентрированных сил. Даже у Меласа, которому Александр Васильевич делал внушения лично, часто не было понимания того, что и почему происходит.

Суворов знал об этом очень хорошо. Он отказался встретиться с эрцгерцогом Карлом, как в свое время с Кобургом, и буквально на том же основании: «юный генерал эрцгерцог Карл хочет меня оволшебствить своим демосфенством» (т.е. красноречием в духе Демосфена){190}. На картах красивые значки, обозначающие расположение и передвижение множества подразделений, выглядели прекрасно, демонстрации и обманные маневры — увлекательно. Как и рассуждения с позиций «военной науки», давно оставленной позади Суворовым и недавно опровергнутой французами. Полководец прекрасно знал, что его объяснений союзники не поймут, что вести их в бой можно только увлекая за собой и не оставляя возможности принимать решения. Его идея, что «каждый солдат должен понимать свое маневр», с австрийскими генералами работала только в ходе сражения, когда экстремальная обстановка выбивала у них из голов старомодную дурь и заставляла идти за Суворовым к победе, вперед.

Еще более запутанным было общественное мнение. Газетные сообщения союзников о военных действиях говорили об отдельных победах, в основном австрийского оружия, и общей картины войны не давали. Ложный взгляд на события шел с самых «верхов». 21 октября Суворов жестко написал эрцгерцогу Карлу: «В письме вашем от 19/30 октября употреблено на мой счет слово отступление. Я протестую, потому что не знал его во всю мою жизнь, как не знал и оборонительной войны, стоившей в начале нынешней кампании только в Тироле жизни свыше 10 000 человек. — Потеря, значительнее понесенной нами за всю кампанию в Италии. Я выступаю на зимние квартиры, чтобы отдохнуть и подготовить русские войска к службе обоим союзным императорам и возможно быстрее сделать их способными содействовать вам в освобождении Швейцарии и, если провидение будет милостивым к нам, подготовиться затем к освобождению Французского королевства от ярма его притеснителей» (Д IV. 438; П 657).

Точные формулировки, которые использовал Суворов, имели принципиальное значение для формирования общественного мнения, в котором принимали активное участие французы, печатавшие в разных газетах версию о победе Массена над русскими в Швейцарии. Через два дня, 23 октября, Суворов сам отправил русскому представителю при Баварском дворе барону К.Я. Бюлеру «краткий правдивый рассказ о моем переходе через Альпы с просьбой поместить его по возможности скорее по-французски и по-немецки в самых распространенных газетах и вместе с тем аккуратно доставлять мне впредь газеты лейденские и гамбургские на мой счет»[100].

Данный текст является ознакомительным фрагментом.