Портрет

Портрет

Создание портрета — всегда сложно. Здесь недостаточно добиться внешнего сходства с оригиналом: нужно ещё вдохнуть в портрет жизнь, показать духовный, внутренний мир человека. Поэтому искусством портрета владеет не каждый художник, а лишь тот, кому это дано природой.

Проблема портрета не разрешается автоматически и с помощью фотографии: и здесь добиться соответствия оригиналу дано только мастеру.

Ещё труднее создать литературный портрет. Это тоже даётся немногим — только истинным мастерам слова. О соответствии созданного портрета оригиналу могут судить только те, кто знаком с этим оригиналом. Остальные принимают на веру то, что им сообщает писатель. Этим пользуются, пренебрегая объективностью, некоторые «портретисты», и, в зависимости от того, чей заказ они выполняют, какую идеологию исповедуют, от своего личного отношения к герою, делают его красивым или безобразным.

Я не мастер слова, и мой потрет героя, естественно, не претендует на то, чтобы считаться совершенством. Это, скорее, даже и не портрет, а материал для него, на основании которого у читателя может сложиться свой взгляд на атамана. Работая над этой главкой своих записок, я стремился к объективности и использовал разный материал — и положительно, и отрицательно характеризующий Анненкова. К сожалению, не все материалы о нём оказались для меня доступны…

Анненков — ребёнок, Анненков — кадет, Анненков — юнкер нам почти неизвестен. Его сестра, Мария Владимировна (в замужестве — Брызгалова) в своих воспоминаниях[12] ничего не пишет о брате, однако отмечает, что отец, будучи сам скромным, не терпящем барства и лени человеком, воспитывал своих детей строго и без излишеств. В чём заключалась строгость воспитания, Мария Владимировна не раскрывает, но раз уж она через много лет отмечает строгость отца в отношении девочек, то уж к единственному сыну он наверняка предъявлял повышенные требования. Это, по-видимому, проявлялось и в скромности одежды ребёнка (не отсюда ли склонность Анненкова к ярким одеяниям как компенсация за эту скромность?), и в пристальном внимании к его поведению. Можно допустить, что наш герой, будучи подвижным мальчиком, проказником, непоседой и вожаком сверстников, не единожды получал отцовские подзатыльники, и не исключено, что даже был порот и за собственные грехи, и за грехи своих сотоварищей.

Автор брошюры об Анненкове В. Шалагинов[13] пытается нарисовать обстановку, в которой рос и воспитывался Анненков, но, будучи не знаком с мемуарами его сестры, прибегает к явной фантазии и, вопреки истине, говорит, что в семье Анненкова с первых дней жизни окружали праздность, кастовый дух военщины. Восьми лет от роду он якобы нацепил вожделённый лампас и уже никогда не снимал его[14].

Опираясь неизвестно на какие материалы, В. Шалагинов пытается добавить несколько штрихов к портрету Анненкова-кадета.

«В Одессе, — пишет он, — кумиром пятнадцатилетнего кадета Анненкова был командующий войсками барон Каульбарс, поражавший обывателей великим множеством орденов, осанкой завоевателя, старинной чернолаковой каретой, запряжённой по обыкновению в четвёрку белейших рысаков, в которой он то и дело появлялся на приморских улицах»[15]. В период первой русской революции (1905) Каульбарс требовал применения самых решительных мер против восставших, и поэтому, по мнению В. Шалагинова, барон никак не мог стать кумиром порядочного мальчика.

Вот такой сентенцией разразился В. Шалагинов, желая показать испорченность Анненкова ещё с детства. Но позволительно спросить, кто же должен был стать кумиром мальчишки-кадета, если не боевой генерал, тем более что грудь его украшена боевыми наградами? С кого же кадет должен был брать пример, кому поклоняться? Кстати, помощник командующего Одесским военным округом генерал-лейтенант барон Александр Васильевич Каульбарс был человеком, достойным уважения и подражания. Окончив Николаевское кавалерийское училище и Николаевскую Академию Генерального штаба, он долго служил в Туркестане, где участвовал в Хивинской экспедиции 1873 года и совершил несколько путешествий в Китай. За исследование Тяньшаня и Амударьи он был награждён Императорским географическим обществом двумя золотыми медалями. Во время войны 1877–1878 годов В.А. Каульбарс командовал кавалерийским отрядом, затем был делегатом в комиссии по разграничению территорий Сербии, Болгарии и Албании, а в 1882 году назначен был военным министром Болгарии, где организовал армию, ополчение и флот.

В 1885 году А.В. Каульбарс вернулся в Россию, в 1892-м — получил в командование 15-ю кавалерийскую дивизию, в 1897-м — 2-й кавалерийский корпус. Во время осложнения отношений с Китаем командовал 2-м армейским корпусом. Из многочисленных военных трудов А.В. Каульбарса наиболее известны «Материалы по географии Тянь-Шаня» (1869), «Материалы, собранные во время поездки в Кульджу» (1871), «Карта Хивинского ханства» (1874).

Уже того, что я сказал о генерале А.В. Каульбарсе, вполне достаточно для того, чтобы отклонить как несостоятельную попытку В. Шалагинова доказать идущую из детства неполноценность, испорченность Анненкова. Думаю, что у читателя не осталось сомнений в том, что молодой кадет выбрал достойный объект для подражания. Надеюсь, что и доброе имя заслуженного генерала мы таким образом очистили от наносной грязи.

Совсем нет сведений об Анненкове-юнкере. Вероятно, они есть в недоступных для меня архивах России и Украины. Насколько мне известно, моя работа — первая попытка реабилитации Анненкова и разработки его биографии. Уверен, найдутся ещё более молодые, более способные люди, которые, может быть, снова будут жить в единой и могучей стране и располагать бо?льшими, чем я, возможностями для изучения жизни и боевой работы не только моего героя.

Многие военачальники, в том числе и советские, обучались в московских военных училищах и оставили воспоминания о том периоде своей жизни, в которых подробно описывают быт учебного заведения, дают характеристики командирам, преподавателям, военным чиновникам, однокашникам. Но юнкера Анненкова они не знают, потому что в большинстве своём учились не в привилегированном Александровском училище, а в других военных учебных заведениях. Поэтому сведений об этом училище времён учёбы в нём Анненкова совсем немного.

Это было одно из старейших военно-учебных заведений России. Открытое для подготовки офицеров пехоты в 1863 году, оно просуществовало до Октябрьской революции 1917 года. Училище размещалось в старинном здании на углу Арбатской площади и Знаменской улицы, комплектовалось молодёжью преимущественно из дворян, срок обучения в нём составлял два года.

В строевом отношении училище представляло собою один батальон, состоящий из четырёх рот. Жизнь и быт училища, его традиции, взаимоотношения юнкеров между собой, с преподавателями и командирами описал в автобиографической повести «Юнкера» большой русский писатель А.И. Куприн, сам обучавшийся в этом училище в 1888–1890 годах, т.е. незадолго до того, как в него поступил Анненков. А.И. Куприн даёт живые характеристики юнкерских рот, из которых я приведу характеристику лишь четвёртой, в которой, как предполагаю на основании приведённой ниже купринской характеристики этой роты и привитых Анненкову качеств, наш герой, возможно, и учился.

Четвёртая рота, в которой служил и обучался А.И. Куприн, за малый рост юнкеров звалась «блохи». Кличка несправедливая: в самом малорослом юнкере было всё-таки не меньше двух аршин с четырьмя вершинками (160 см. — В.Г.)… Четвёртая рота Александровского училища с незапамятных времён упорно стремилась перегнать прочие роты во всём, что касалось ловкости, силы, изящества, быстроты, смелости и неутомимости. Её юнкера всегда бывали первыми в плавании, в верховой езде, в преодолении препятствий, в беге на большие дистанции, в фехтовании на рапирах и эспадронах, в рискованных упражнениях на кольцах и турниках и в подтягивании всего тела вверх на одной руке[16]. Живучесть традиций в военных учебных заведениях, передача их от одного поколения кадет, юнкеров, курсантов, слушателей к другому даёт основание полагать, что ко времени поступления Анненкова в училище прозвания рот и принципы их формирования не изменились.

Сведения о 3-м Александровском училище и быте его юнкеров можно почерпнуть из вышедшей в 2002 году книги А. Кибовского «Сибирский цирюльник. Правда и вымыслы киноэпопеи»[17]. Издание это к тому же прекрасно иллюстрировано фототипиями И.П. Павлова 1899 г.

Юнкера училища были верным оплотом власти, участвовали в подавлении восстания 1905 года и в октябрьских боях против восставшего пролетариата в 1917 году. После поражения многие юнкера ушли на Дон и бились с большевиками.

Здание училища стоит до сих пор. После революции 1917 года в нём размещался Реввоенсовет Республики, сегодня здание училища, перестроенное в 1944–1946 годах, занимает Министерство обороны Российской Федерации.

Анненков окончил училище в 1908 году. Последний год он обучался в эскадроне Петербургского Николаевского кавалерийского училища, в так называемой Царской сотне, что дало ему, не казаку по рождению, право осуществить мечту юности и выйти в казачьи части[18].

Воспоминания о нём современников неоднозначны и противоречивы. Краски, которыми они пишут его портрет, тоже контрастны: светлые, когда рисуется портрет молодого сотника, и мрачные, когда они говорят об атамане, владыке Семиречья. Портреты, написанные советскими «художниками», никогда воочию не видевшими атамана, карикатурны.

Наиболее полный и правдивый портрет молодого Анненкова дан Петром Николаевичем Красновым, тем самым генералом, который в годы Гражданской войны боролся с большевиками на юге России, чем завоевал себе всесоюзную известность и обязательные проклятия в свой адрес во всех изданных в СССР работах, посвящённых этой войне. Непримиримый враг советской власти, генерал в годы Отечественной войны советского народа против фашистской Германии тесно сотрудничал с гитлеровским вермахтом в качестве начальника Главного управления казачьих войск при министерстве Восточных территорий Рейха и занимался формированием казачьих частей из белоэмигрантов и пленных, направляя их на Восточный фронт для борьбы с Советской армией. Пленённый в 1944 году в Югославии английскими войсками, Краснов в конце мая того же года был передан представителям СССР и 17 января 1947 года по приговору суда повешен в Москве. По одним данным, это произошло во внутреннем дворе Лефортовской тюрьмы, по другим — во дворе здания бывшего Дворянского собрания, в котором при Советском Союзе находился Дом Союзов.

С 23 июня 1911 года по ноябрь 1913 года П.Н. Краснов в чине полковника служил в Западно-Сибирской казачьей бригаде и был командиром 1-го Сибирского казачьего Ермака Тимофеева полка, расквартированного в городе Джаркенте Семиреченской области. Блестящий журналист и плодовитый писатель, автор более тридцати эссе, романов и новелл, переведённых на многие языки, он оставил интересные воспоминания.

Вспоминая однополчан, Пётр Николаевич пишет и об Анненкове:

«Я не мог не благоволить к Борису Владимировичу Анненкову потому, что это был во всех отношениях выдающийся офицер. Человек, богато одарённый Богом, смелый, решительный, умный, выносливый, всегда бодрый. Cам отличный наездник, спортсмен, великолепный гимнаст, фехтовальщик и рубака — он умел свои знания полностью передать и своим подчинённым казакам, умел увлечь их за собой.

Когда сотник Анненков временно, до прибытия со льготы[19] из войска есаула Рожнева, командовал 1-й сотней — сотня была первой в полку.

Когда потом он принял полковую учебную команду — команда эта стала на недосягаемую высоту. Чтобы быть ближе к казакам, Анненков жил в казарме, отгородившись от казаков полотном. Он шёл далеко впереди моих требований, угадывал их с налёта, развивал мои мысли и доводил их до желаемого мною завершения.

На дворе 1-й сотни он построил самые разнообразные препятствия, и я часто приезжал к нему, чтобы на них проверить своих Ванду и Грезетку. Он часто садился под поваленное дерево, имея на руках своего фокса[20], и казаки сотни прыгали на лошадях через своего сотенного командира. Не было ничего рискованного, на что бы он не вызывался бы.

Чистота одежды, опрятность казаков, их воспитание и развитие — всё это было доведено в его сотне, а потом и в команде до совершенства.

Как же мне было не любить и не ценить такого офицера? Он никогда не «дулся» на замечания, всегда был весел и в хорошем расположении духа».

Не правда ли, блестящая характеристика офицера?! Такой мог бы позавидовать каждый!

Но успехи не падали Анненкову с неба, а доставались нелёгким трудом. Он «ходил на уборку лошадей, ругался там, занимал казаков рубкой шашкою лозы и уколом пикой соломенных чучел и шаров, часами твердил с ними уставы, а по вечерам долго подсчитывал с артельщиком и фуражиром фунты муки, хлеба, зерна и мяса»[21]. Он «ходил худой и чёрный, как цыган, от загара, с тёмными, не всегда чистыми руками, с мозолями от турника и трапеции на ладонях и с грязными ногтями…» Он был «живой, как ртуть, несравнимый и непобедимый на скачках и на охоте»[22].

Впрочем, генерал объективен и не делает иконы из своего любимца. Он отмечает непредсказуемость своего офицера, его способность бросить вызов обществу, нарушить установленный в нём порядок, за что приходилось его и круто одёргивать.

«Вдруг явится он в строй в фуражке с тульей чуть не в четверть аршина, в каком-то диком подобии фуражки. Он не обижался, когда я делал ему замечание, и покорно уничтожал фуражку.

Потом встречу его в кителе, на котором, как у какого-нибудь циркового борца, вместо орденов на груди прицеплены все те жетоны, которые он получал на скачках и иных состязаниях. Да мало того, что так ходит по городу, но ещё снимется со всеми этими «регалиями». А мне шлют из Верного его фотографию и пишут: «Полюбуйтесь — ваш Анненков!»»[23].

Анненков самозабвенно любил лошадей: видно, сказывалась игравшая в нём цыганская кровь матери.

«У Анненкова была страсть продавать и менять лошадей. Только своему непобедимому Султану он и был верен. То появится у него чистокровная двухлетка с ипподрома, то отпросится он на две недели в отпуск, умчится в Аулие-Ата и приведёт оттуда прелестную трёхлетку англо-текинской породы», — вспоминает генерал[24].

Анненкова даже обвиняли в нечестной торговле лошадьми, но эти обвинения не подтвердились. Любовь к лошадям он пронёс через всю жизнь. Даже на фронте, отмечает П.Н. Краснов, он не изменил своей страсти и писал генералу восторженные письма, и всё о лошадях: каких лошадей он отнял у немцев, о том, что лошадь немецкого офицера оказалась хуже его Султана и т.д.

Мы уже знаем, что Анненков был талантливым кавалеристом и непременно брал призы на всех соревнованиях по выездке лошади, скачкам, рубке лозы. Но он был не только отличным наездником, но и обладал такой выносливостью, что был способен целыми днями не слезать с седла. После землетрясений 1910–1911 годов в Верном «лихие офицеры-сибиряки хорунжие Анненков и Иванов помчались через замёрзшую Или в Пржевальск, о котором не было никаких известий. Из Джаркента они выехали 26 декабря в 8 часов 15 минут утра, а 31 декабря в 3 часа дня они уже вернулись в Джаркент, пройдя за 5 дней и 6 часов 555 вёрст, причём величина дневного перехода доходила до 133 вёрст, а ехать им пришлось по пустыне, в суровое зимнее время, через перевалы, занесённые снегом, терпя голод и холод… Будь такой подвиг совершён в России, были бы и награды… Здесь же — благодарность в приказе по бригаде. И всё. Здесь это дело: лишения, непрерывный поход, суровые ночлеги — вещь обыкновенная, потому, что это суровый край, объятый войною»[25].

Уже зная Анненкова как организатора и командующего партизанской армией и наслышанный, в основном из советских источников, о «подвигах» этой армии в Семиречье, П.Н. Краснов вспоминает о том, что Анненкову ещё в молодости была присуща идеализация атаманства, разбойничества, ватажничества, повстанчества:

«Когда он был ещё в 1-м Сибирском казачьем Ермака Тимофеева полку, в наших с ним долгих поездках с учебной командой по горам и пустыням Приилийского края, он часто и охотно говорил со мною о Степане Разине, о Пугачёве, о разбое, о романтической удали разбойничьей жизни. Кипела в нём цыганская кровь. Любимой песней его была разинская «Схороните меня, братцы, между трёх дорог…»[26].

Бывало, запоют его песенники, Анненков обернётся ко мне и скажет:

— Вот это — смерть! Господин полковник, Вы не находите, что так это хорошо покоиться одному на вольной земле между трёх Российских дорог?

Его глаза блестят, в них дрожит так несвойственная Анненкову слеза»[27].

Отношение к Анненкову офицеров полка было различно: одни восхищались им, другие — ненавидели. «Не только как серьёзного соперника, но и по моральным причинам», — отмечает П.Н. Краснов, но каковы эти причины, не уточняет[28]. Сам Анненков ни с кем не сближался, и это отмечали многие мемуаристы, без всяких оснований обвиняя его в надменности, высокомерии, зазнайстве, самовлюблённости. В своё время это бесило некоторых из них и в дальнейшем дало повод вложить свою лепту в формирование отрицательного имиджа Анненкова. Одним из таких сослуживцев был Н.П. Волосников. В своих письменных показаниях против Анненкова он свидетельствовал:

«Анненков был тщеславен, не курил, не пил спиртных напитков, чуждался женщин, друзей никогда не имел и его за друга никто не считал как человека, который в любое время мог подложить пакость. Всё офицерство его игнорировало как ненадёжного товарища и плута»[29].

Характеристика Анненкова — участника Великой войны — блестяща. О его храбрости, дерзких рейдах по тылам немцев во главе казачьей партизанской сотни ходили легенды, а о заслугах перед Родиной говорят чин есаула и тринадцать боевых наград, причём не только российских, но и иностранных: Георгиевский крест, Георгиевское оружие, французский крест Почётного легиона, английская золотая медаль «За храбрость» и другие. В боях Анненков был 8 раз ранен.

Большую храбрость Анненкова во время войны отмечал на суде даже общественный обвинитель Павловский. «Я считаю его человеком большой храбрости во время войны», — говорил он в своей обвинительной речи.

Анненков периода Гражданской войны в Семиречье характеризуется несколькими источниками: его бывшими соратниками, свидетельскими показаниями, государственным и общественными обвинителями, защитой на Семипалатинском процессе, а также советскими историками и писателями. Следует отметить, что эти свидетельства не всегда объективны. Но прежде чем перейти к характеристике Анненкова периода Гражданской войны в Семиречье, необходимо сказать, что он был на ней одним из самых молодых военачальников такого ранга. Моложе его, как у красных, так и у белых, были единицы, но по удали, по дерзости в бою он превосходил многих своих сверстников, лично участвуя в боях и рубках, чего другие командиры себе не позволяли. Не было ему равных и среди атаманов: все они — и Красильников, и Семёнов, и Калмыков, и другие — были старше его по возрасту и мудрее житейским опытом. Анненков же был молод, горяч и лих. Говоря о своих политических взглядах и о причинах, которые привели его в стан белых, Анненков, в частности, рассказывает:

— Я воспитывался в монархическом духе. Поэтому монархический образ правления был единственным приемлемым для меня. Когда произошла Февральская революция, я её принял с надеждой, что она даст взамен Николая Второго нового царя с твёрдой волей и характером, который сумеет искоренить измену и закончить с успехом войну. Я мыслил, что новый монарх будет опираться на Госдуму, будет работать с ней в полном согласии. Когда, после Февральской революции, я узнал, что большевики в России хотят водворить советскую власть, я сразу сделался ярым врагом последней. Как монархист, я считал своим долгом бороться с Советами и большевиками, ибо видел в них захватчиков власти. После Октябрьской революции я сделался активным врагом советской власти, ибо считал её незаконной. Поэтому я боролся на стороне Учредительного собрания, которое, как мне тогда казалось, должно было избрать настоящее правительство.

— А что Вы понимали под словами «настоящее правительство»? — задаёт вопрос председатель суда.

— Видите ли, — не сразу отвечает Анненков, — сам политически неграмотный, я не знал, какое правительство должно было быть в России, но я бы подчинился любому правительству, избранному всенародно. Я — человек военный, я привык к дисциплине.

Можно задаться вопросом, что ещё, кроме этих причин, толкнуло Анненкова, потомка декабриста, на борьбу против народной власти?

Мне представляется, что ответ заключается в том, что патриот Анненков видел, как нагло большевики разваливали святую для него организацию — армию, как бросала она окопы, как новые хозяева сдавали врагу страну, как тот всё глубже и глубже вгрызался в российские пределы. Он видел, каким издевательствам они подвергали лучших представителей народа — офицеров. Наконец, Анненков принадлежал к офицерам, которые — не чета нам, советским, безропотно позволившим ренегатам, ворам, жуликам и иностранцам развалить Советский Союз сначала территориально, а затем прибрать к рукам и власть, и созданное природой и народом богатство. Но Анненков всё-таки не был, по-видимому, убеждённым монархистом и вскоре пересмотрел свои взгляды. В его войсках не развевались трёхцветные флаги, не пели гимн «Боже, царя храни!», не было и других атрибутов монархии.

«Я впервые услышал на процессе, что он — монархист!» — удивлялся его начальник штаба Денисов.

Анненков был талантливым штабистом и лично разрабатывал планы на марш, бой, операцию. В этом он также во многом превосходил многих красных командиров и белых генералов даже царской чеканки, имевших в своём распоряжении советников и крупные штабы. Анненков не только разрабатывал планы боевых действий, но и лично руководил ими. «Где Анненков был сам, — говорит Денисов, — там бои всегда выигрывались, а где его не было, — часто проигрывались».

Невольно отдаёт должное организаторским способностям Анненкова и его отваге общественный обвинитель на суде Паскевич: «Когда нужно было идти в наступление, более решительное и ответственное, атаман Анненков не доверял своим подчинённым и генералам и решал всё сам, находясь во главе своих отрядов!» — неожиданно даже для себя вдруг заявил он.

Некоторые советские историки и писатели обвиняют Анненкова в партизанстве, конфликтности, в неподчинении старшим, в неуважении к ним и в других грехах. Между тем они несправедливы, потому что не учитывают обстановку, присущую гражданским войнам вообще и смотрят только в одну сторону. Командиры, склонные к партизанству, были и в Красной армии. Об одном из них, командире 243-го полка 27-й Краснознамённой Омской стрелковой дивизии рассказывает в своих воспоминаниях военный комиссар дивизии Андрей Павлович Кучкин:

«Сокк — действительно герой, каких мало. Смелый, бесстрашный, блестяще знающий военное дело. Полком командует с начала ноября 1918 года. 13 ноября наголову разбил 42 Прикамский полк белогвардейской «Народной Армии». Сокк весь в ранах… Моему собеседнику явно нравилось, что его называют «партизаном». Его самолюбивой, властной и кипучей натуре это импонировало. «Партизанство» создавало ему настроение. Сознание, что он держится независимо, действует самостоятельно, а в сражениях всегда выигрывает, усиливало его энергию и боевое дерзание. И потому, что он хорошо бил противника, ему прощалось многое. И не только прощалось, но и служило примером для других…

Красноармейца Сокк любил и умел с ним ладить. Одеты, обуты, накормлены они у него были лучше, чем в других полках бригады и, пожалуй, даже дивизии. Красноармейцы же прямо боготворили своего командира. «С ним нам не страшно, — говорили они, — он всегда на линии огня, вместе с нами, а то и впереди нас…»»[30].

Командирское партизанство в сочетании с боевыми успехами, бесконтрольное единоначалие при некритическом отношении к себе могли породить переоценку своих способностей, завышенное самомнение.

Бывший офицер Анненкова Савельев в собственноручно написанных 31 мая 1926 года и преданных советскому консулу в Чугучаке показаниях, отмечая безусловную храбрость атамана, характеризовал Анненкова как 26–27-летнего генерала с ненасытным честолюбием, перед разгорячённым воображением которого витает тень «маленького капрала» — Наполеона. В какой-то степени Савельев, наверное, прав, и ростки бонапартизма у Анненкова, видимо, были. А у кого же из молодых офицеров-единоначальников не кружилась голова от власти, у кого же из них эти ростки не появлялись? Если уж быть до конца откровенным, то эти ростки изначально заложены в саму идею единоначалия, и у одних командиров бонапартизм проявляется ярче, у других — глуше, у одних — раньше, у других — позже.

Если многие участники Белого движения — колчаковцы, деникинцы, врангелевцы — написали сотни воспоминаний о себе, своих вождях, товарищах, боях и походах, то их семиреченские коллеги таких воспоминаний почти не оставили. Я не могу назвать ни одного имени, кроме самого Анненкова, кто озаботился своими воспоминаниями. Писать мемуары Анненков тоже не собирался и сделал это неожиданно, видимо, в минуты меланхолии, раздумий и переоценки своего боевого прошлого. Они невелики по объёму, эпизодичны, не содержат подробного описания событий. Поэтому основным источником для биографии Анненкова являются его показания следствию и суду. А.В. Колчак не успел написать мемуаров, но сохранились протоколы заседаний Чрезвычайной следственной комиссии с протоколами его допросов. По содержанию этих документов чувствуется, что допрос адмирала вели интеллигенты, вели не торопясь, не спеша, со знанием дела, объективно и не собирались в ближайшем будущем лишать его жизни. Допрос и запись показаний Анненкова, наоборот, дышат какой-то торопливостью, небрежностью, схоластичностью и непоследовательностью, а их содержание характеризует судей как не обладающих достаточным профессионализмом, но хорошо проинструктированных и знавших заранее, какой приговор им надлежит вынести. Отсюда и разница в информационной содержательности этих документов.

Поэтому штрихи к портрету Анненкова найти трудно.

По воспоминаниям людей, воочию его видевших, Анненков был среднего роста, худощав и строен. У него — прямой с горбинкой нос, тёмные с пронзительным взглядом глаза, тонкие, хорошо очерченные губы с блуждающей по ним то ли скептической, то ли презрительной улыбкой, тонкая, цепкая рука с длинными пальцами. Не казак по рождению, он, как и все казаки, носил чуб и усы.

Анненков отличался завидной выправкой строевого офицера, был всегда аккуратен, подтянут, чисто выбрит, начищен и наглажен, любил строй, спорт, был хорошим наездником, рубакой и охотником.

Атаман был щеголем, носил фуражку с высокой тульей, любил военный мундир и нередко его «совершенствовал». Он ценил красоту и любил яркость. Позже это проявилось у него в создании в дивизии так называемых цветных частей — полков Чёрных гусар, Голубых улан, Коричневых кирасир, в мундиры которых он любил наряжаться.

Отзывы об Анненкове, со многими из которых мы уже познакомились, характеризуют его как довольно крупную индивидуальность, человека острого и быстрого ума, обладающего феноменальной памятью. Он человек слова, человек действия, человек непреклонной воли. Ему были присущи энергия, храбрость, упорство, организаторские способности, жёсткость в проведении в жизнь своих решений.

Интересные сведения к характеристике Анненкова и некоторых особенностей его быта дал Николай Ромадановский — помощник личного шофёра Анненкова Ивакина, близко наблюдавший его и, конечно же, знавший о нём то, что было неведомо другим. Знакомясь с ними, следует учитывать, что это — показания, данные Ромадановским в кабинете следователя, а не свободный рассказ, и мемуарист знал, что тому хотелось услышать. Ромадановский проживал в Москве и на суд не прибыл. На судебном процессе было установлено, что его показания не были приобщены к делу. На этом основании защита требовала их не рассматривать, но, конечно же, суд пренебрёг этим требованием защиты, и показания были оглашены. Вот они:

«Владимир Борисович Анненков был из казаков сибирских войск, среднего роста, средних лет, лицом походил на калмыка. Физически развит, мог заставить играть каждый свой мускул, был преподавателем фехтования в военной школе. В германскую войну командовал партизанским отрядом, по рассказам казаков, немцы боялись его дерзких набегов по их тылам. Обладал большой силой воли, мог гипнотизировать. При подборе людей в свой личный конвой долго всматривался в глаза, после чего говорил: этого можно взять, а того — нет. Кстати, выбранные таким образом в конвой из числа захваченных в плен красноармейцев, подпавшие под влияние Анненкова, становились похлеще и вернее его партизан. Однажды во время одной неудавшейся стычки с красными атаман избежал плена только благодаря верности именно бывших красноармейцев, взятых им в свой конвой. Не любил курить, но на важных заседаниях дымил сигаретой. Шоферам, от которых пахло самогоном или спиртным, керосином, говорил: «Как вы пьёте эту гадость, приходите ко мне, я угощу вас коньяком, чистым спиртом». Не любил офицеров, которые часто пили. Пренебрежительно отзывался о женщинах, но в Семипалатинске, по рассказам казаков, изнасиловал гимназистку, в деревне Казаткулово ходил к учительнице. Жёнам офицеров разрешал жить только на известном удалении от нахождения частей.

Атаман не любил священников, тем не менее при встречах его в деревне никогда не говорил «отец священник», а приветствовал «здравствуйте, батюшка». Нравилось, когда в церкви произносилось: «Многие лета боярину Борису». Недолюбливал генералов, называл их старым хламом. Требовал опрятного вида от партизан, оборванных посылал к каптенармусу с устным приказом выдать обмундирование, после чего во всём новом надлежало явиться к нему лично. Партизанам-казакам не давал выговоров: внушения делал намёками, всякий раз приводил какую-нибудь историю: «Был у меня юнкер, который вёл себя так…» Далее следовало нечто похожее на совершённый нерадивым подчинённым проступок.

После прибытия в какое-нибудь село, сначала спрашивал партизан, как их встречали местные жители, как и чем кормили: теми ли кушаньями, что предлагали ему. Останавливался только у богатых казаков. В одном селе крестьяне вышли встречать Анненкова хлебом-солью. Будучи чем-то недоволен, атаман велел немедленно их выпороть. Хорунжий Макаров бросился избивать мужиков своим карабином, казаки стегали плетьми. Несмотря на крики и мольбы крестьян, Анненков не прекратил расправы и спокойно смотрел на «работу» своих партизан. После порки все мужики были расстреляны…»

Я неслучайно предупредил, что это — показания Ромадановского. В целом они слишком хорошо и правдиво характеризуют Анненкова, но последний эпизод выглядит чуждым всему повествованию. Видимо, это плод воображения следователя, включённый в показания под нажимом.

Но продолжим знакомство с показаниями Ромадановского: «Любил посещать солдатские вечеринки, где сам плясал и учил этому казаков, подтягивал песни, но сам голосом не обладал. Страстью была езда на автомобиле, сам накачивал воздух в камеры, надевал бандажи. Нравилось попугать киргизов, лошадей глушителем газа, у него часто получался эффект выстрела. Веселился, если удавалось задавить собаку, курицу, барана, очень хотел задавить какого-нибудь киргизёнка.

Имел личного повара. Помощником повара был взятый под Черкасским арап — негр, который знал французский, немецкий, английский и мусульманский[31] языки. Анненков всегда подсмеивался над негром: почему он всегда такой «грязный». При всякой поездке на автомобиле повар обязан был снабжать Анненкова провизией, яблоками, сладостями. Держал капельдинера Юзефа, который приносил кофе, чай, обед, одежду.

У атамана был большой гардероб, заведовал коим казак Степан. В гардеробе находились: костюм, три пары сапог с высокими каблуками и медными подковами, бельё, шоколад, сигареты, ром, коньяк, меховая шуба, серебряный кинжал, японский карабин, серебряная пуговица с гербами, сделанная в оружейной мастерской. Всё это по первому требованию немедленно доставлялось на место посыльным.

При себе атаман держал ручную волчиху Динку-Анку, лисицу, медведя, который однажды залез на крышу дома, зацепился за что-то, повис на кольце и задушился. Бедный Степан, боясь наказания, чуть не застрелился из-за этого медведя.

Личный парикмахер по прозвищу Бомба брил и стриг под челку, завивал чуб атамана.

В личном окружении Анненкова было несколько немцев и австрийцев из числа военнопленных. При нём состоял личный конюх по уходу за выездными лошадьми.

Во время работы атаман в своей комнате заставлял оркестр играть военную музыку, по вечерам давать симфонические концерты, на которые приглашались офицеры. Существовал специальный хор Атаманского полка. Казаки этого полка носили брюки с генеральскими лампасами, обязаны были иметь чуб и стрижку под челку. Погоны у них были с вензелями «АА», на кокардах был череп смерти. На всех знамёнах имелись надписи: «С нами Бог и атаман».

Производство в офицеры осуществлял сам лично. Особенно этот процесс усилился после поражения белых под Семипалатинском.

Цели своей борьбы выражал так: организовать на занятой территории казачье войско, соединиться с восставшим против большевиков в Ташкенте Осиповым[32], стать диктатором и не подчиняться никому. Стремился избавиться от возможных противников: прибывшего генерала Дутова отправил в Китай, не предоставив ему никакой должности»[33].

Анненков любил фотографироваться и фотографировался много. Широко известны два его портрета. На первый взгляд, они похожи один на другой. На обоих — молодой генерал в чёрном гусарском мундире, перетянутый в поясе узким наборным ремешком с висюльками. На левом рукаве мундира — три прямоугольных нашивки-лычки, под ними — вышитый вензель. Руки Анненков заложил за спину, на его груди — Георгиевский крест.

Но на этих снимках — разный Анненков: на первом он молод, чубат, в лихо заломленной назад фуражке. Лицо — совершенно детское, и, если бы не генеральские погоны, Анненкова можно было бы принять за рядового атаманца, на другом — повзрослевший Анненков: уже не демонстрируется чуб, фуражка одета прямо, удлинённые черты его лица спокойны, мужественны, рот плотно сжат, устремлённый в даль взгляд прям, но в глазах затаилась усталость.

Совершенно другим увидел Анненкова на этих фотографиях бывший полковник Генерального штаба Н.В. Колесников, один из идеологов белой эмиграции в Китае, который обнародовал своё видение атамана, правда, уже тогда, когда тот был далеко от китайских пределов:

«Я очень много слышал об атамане Анненкове, но никогда не знал его в лицо, — пишет он, — и вот доктор Казаков[34] прислал мне его фотокарточку (видимо, первую. — В.Г.). Взглянул я и ахнул. На меня глядел молодец из какой-нибудь купеческой лавки, в лихо заломленном на затылок картузе, подпоясанный, точно коренник, ремнём с бляхами, а рукава, галифе и рубаха представляли из себя расплесканную палитру красок.

Но самое замечательное — это лик. Большая челка, точно у китайской леди, закрывала пол-лба, из-под этой челки на вас смотрел весьма демократический «патрет»»[35].

А вот ещё одна зарисовка. Её сделал большевик А.П. Оленич-Гнетенко, видевший Анненкова в Омской тюрьме:

«На следующее утро, когда мы умывались на свежем воздухе, открылась калитка, и часовой пропустил одного за другим двух офицеров. Тот, что был впереди, шёл через двор быстрыми шагами, с какой-то кошачьей грацией, изгибая тонкий стан, затянутый в бешмет и черкеску с серебряными газырями и наборным кавказским пояском. Ножны его кривой шашки также были богато украшены. При ходьбе, как крылья, развивались концы алого башлыка, небрежно наброшенные поверх черкески. Лихо сбитая на затылок кубанка открывала смугловатое, с орлиным профилем, худое лицо с тёмными усиками. Это был Анненков»[36].

Этот портрет написан врагом Анненкова, большевиком с 1918 года, но врагом честным и благородным, который запечатлел Анненкова таким, каким его видел, и портрет получился правдивым, ярким, запоминающимся.

В качестве образчика портрета врага в советской художественной, и не только, литературе приведу портрет Анненкова, нарисованный писателем А.Е. Алданом-Семёновым. Именно такие «патреты» формировали у советского читателя образ Анненкова как человека-хищника, человека-оборотня, человека-вампира. Мрачных красок для врагов этот писатель не жалел, считая, что чем они чернее, тем портрет правдивее:

«Анненков среднего роста, у него длинная голова, бескровное лицо, карие глаза, заострённый нос. Человек как человек с виду, а душой — зверь. Нет, не то слово. Вурдулак, изверг, садист — вот кто такой Анненков. Впрочем, характер атамана остаётся для меня неясным. Он человек недюжинного ума, отличается звериной храбростью. В мировую войну стал полным Георгиевским кавалером, получил британскую золотую медаль, французский орден Почётного легиона. Не пьёт, не курит, избегает женщин. Но он — бретёр, ищущий любого повода для скандала, и приходит в бешенство по пустякам. А уважает он только силу. Офицеры опасливо разговаривают с этим циничным человеком, готовым каждую минуту ухватиться за револьвер»[37].

А вот портрет Анненкова, сочинённый современным писакой-газетчиком:

«Древние аксакалы запомнили его в черкеске, с огромной, почти до колен, деревянной кобурой и плёткой в руке, которой он хлестал непокорных направо и налево»[38].

Интересно, на каких дорогах Семиречья встречал сегодня этот молодой автор аксакалов, воочию видевших Анненкова, и что же, интересно, хранил тот в кобуре столь гигантских размеров? Для 7,63 миллиметрового автоматического пистолета Маузера, широко применявшегося во время Гражданской войны в России в 1918–1920 годах, кобура, нарисованная этим «художником», явно великовата! Да и с плёткой он попал впросак: на судебном заседании 30 июля Анненков говорил, что никогда он даже в руках не держал плётку, а ходил всё время со стеком. И никогда не носил черкески.

Для подобных писак сейчас очень удобно творить вымыслы о времени и людях, давно ушедших в прошлое. Нет уже в живых ни анненковцев, ни красных, ни белых, ни людей любой другой окраски, которые могли бы их опровергнуть.

Некто Гущин, который знал Анненкова и видел его перед выездом в СССР и о котором мы ещё скажем в своём месте, отвечая на письмо генералу П.Н. Краснову, писал, что долгие годы тюрьмы в Урумчи со всякими китайскими средствами для ослабления воли заключённого сделали своё дело. Китайское начальство выпустило из урумчийской тюрьмы человека, уже неспособного ни к какому действию. Он отмечал, что самого Анненкова как вождя, как атамана в 1925–1926 годах уже не было. Не было его и как бойца, и как политического деятеля; было только тело, облик того человека, исполненного воинского духа, который когда-то раньше водил его братьев-партизан на ратные подвиги. Большевикам достался больной, усталый, вконец опустошённый и начисто до самых глубин существа разбитый человек-полутруп. Вахмистр Лисихин, старый анненковец, после посещения своего атамана запил мёртвую и плача приговаривал: нет брата-атамана[39]!

Ещё один штрих к портрету атамана, относящийся тоже к 1926 году, времени, когда М. Зюк доставил Анненкова в Москву, добавила сестра М. Зюка Раиса Идрис. Она вспоминает: «Я сама принимала «гостя» — атамана Анненкова у брата и хорошо помню встречу с ним. В комнате было два человека, на полу стояли чемоданы… Первый со мной подчёркнуто вежливо поздоровался. Это был высокий в полувоенной форме человек. Он подал мне руку. Меня поразила рука: вся в татуировке, тонкая, холодная и какая-то очень цепкая. Это был высокий, загорелый в военной форме гражданин, мужчина лет сорока, взгляд холодный, пронзительный, лицо суровое, губы кривятся то ли иронически, то ли горестно, но больше всего меня поразила его причёска. Волосы коротко острижены как у белогвардейца»[40].

Что характерного подметила Р. Идрис в поведении и облике Анненкова? Во-первых, его галантность и рыцарство: Анненков подчёркнуто вежливо с ней здоровается, он не пожал её руку, а подал свою. Во-вторых — последствия пребывания в китайской тюрьме и следы глубоких переживаний и раздумий. Это уже не тот Анненков, который знаком нам по более ранним воспоминаниям современников, не восторженный юноша, не лихой атаман, а зрелый человек с нервной, горестной улыбкой.

Конечно же, в Москве Анненкова подлечили, и на процессе он выглядит молодцом. Детали к портрету Анненкова этого периода его жизни принадлежат чекисту В. Григорьеву[41]:

«Следы китайской тюрьмы не отразились на внешнем облике атамана. Слегка вздёрнутый нос (дался им всем этот нос! — В.Г.), небольшой вьющийся чуб придавали выражению его лица властность и решительность, Тонкие губы, чуть прикрытые сверху аккуратными, закрученными на концах, усами, как бы намекали на капризность этого человека. Стоял он прямо, по-гвардейски развернув грудь. Во всём его облике чувствовалась та картинность, которая так присуща была разбитным кадровым офицерам царской армии».

И, наконец, последние штрихи к портрету атамана. Он — на скамье подсудимых и понял, что обманут. Он подавлен крахом надежд на обещанное чекистами прощение, рухнувшей верой в их порядочность и сожалеет о легкомысленном возвращении. Впрочем, он ещё надеется, что ему будет сохранена жизнь, надеется на помилование.

Газеты отмечали, что в первые дни процесса Анненков давал показания очень тихим, едва слышным голосом, но затем освоился. О его поведении на процессе тоже будет сказано в своём месте. Оно полностью опровергает пассаж В.П. Шалагинова, начертанный в его брошюре:

«Анненков сидит нога на ноге, настороженный, бледный, с лицом, будто вырезанным из белой бумаги. Некогда лихой атаманский чуб поубавился в пышности, сник, впрочем, сник и сам атаман. Теперь он живёт под впечатлением неодолимой власти тех, над кем он когда-то стоял с нагайкой, с клинком на ляжке, окружённый стадом лейб-атаманцев, давно уже утративших представление о цене человеческой жизни» — живописал он, сам на процессе не бывавший, а учившийся в это время, как он говорит, за тридевять земель от Семипалатинска, в Иркутске[42].

На Лубянке Анненков, уже не в первый раз, отпустил усы, что дало тому же автору повод обыграть это событие:

«Я вижу перед собой очень бледное лицо Анненкова, его характерную ухмылку молчаливого бешенства из-под крашеных усов», — изощрялся Шалагинов. Но это — не зарисовка с натуры, а игра его воображения. На самом деле, на суде Анненков, по словам очевидцев, вёл себя достойно, о чём будет сказано в своё время.

Внешний вид Анненкова на процессе произвёл тяжелое впечатление и на генерала П.Н. Краснова:

«Получил я с Дальнего Востока советские газеты с подробным описанием процесса и с портретами Анненкова и Денисова. Анненкова я сейчас же узнал. Он мало изменился. Только ужасно было выражение его лица и совершенно безумных глаз!»[43].

Очерк о портрете Анненкова хочу закончить словами Петра Николаевича, который, несмотря на собственные симпатии к Анненкову, беспощадно хлещет его, позднего, используя сведения, полученные из советских газет: «правитель разбойничьего типа», «подобрал себе вольницу головорезов и с ними рыскал по Семиречью, грабя население», «никого, кроме себя, не признавал» и, наконец, заключительный аккорд:

«Анненков требовал тяжёлой руки и, когда оказался без управления, свихнулся», — с горечью отмечал Краснов[44].

Но до этого ещё далеко, и мы последуем за хорунжим Анненковым к первому месту его военной службы.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.