Москва. 1995 год. Ноябрь

Москва. 1995 год. Ноябрь

В конце восьмидесятых – начале девяностых годов фамилия Олега Вострина несколько раз мелькнула на страницах периодической печати. Я все ждал, когда он свой роман опубликует. Интересно же прочитать про Афган, про бригаду, да и про себя тоже. В жизни-то я далеко не герой, а тут, глядишь, хоть литературным стану. Будет чем в старости перед внуками похвастать, покажу им книжку и с гордостью заявлю: «Смотрите, это же я! Вот у вас какой дед в молодости был! А этот писатель у меня во взводе служил. Нормальный солдат был». Не дождался.

Москва, ноябрь одна тысяча девятьсот девяносто пятого года. В столицу я приехал по делам. Тяжелое, колкое ощущение чужого, враждебного города. Вывески не на русском языке, валюта: доллар USA. Мы проиграли войну. Без выстрелов, под ликующий чужеземный вой развалилась страна. Свои стали чужими, а чужие рвут и рвут в клочья упавшего, одуревшего от реформ и суррогатной водки обессиленного великана. Мы в стане потерпевших поражение. Разруха, безработица, нищета. И подступающее чувство безнадежности. У меня дома тяжело болеет мама, жена в декрете, нянчит мальчугана – моего сына. А тут:

– Съезди в Москву, а? – просит меня хорошо знакомый директор строительной фирмы.

Давным-давно, еще в СССР, моя мама работала вместе с ним. Он постарше меня будет. Когда-то он ей помог. Я уже переучился с историка на юриста и провел несколько довольно успешных процессов, этому директору полгода назад отсудил значительную сумму. Он еще пытается строить там, где только воруют. Он еще верит в будущее, а я уже нет.

– Нет, – коротко и резко отвечаю я, – у меня другие планы.

– Мне федеральную лицензию зарубили, – тихо сообщил директор.

Он без приглашения пришел ко мне домой и сейчас в кухне за столом сидит и пьет чай.

– Стройка приостановлена, деньги не перечисляют, сроки горят, все подряды на строительство уйдут к другим, мне останутся одни убытки.

Смотрю на его усталое морщинистое лицо, на тяжелые руки, на грубые, обхватившие чашку с чаем пальцы. Для советских времен у него обычная была карьера – рабочий на стройке, прораб, начальник участка, директор. Днем он строил, вечером учился.

– Это твои проблемы, – холодно, равнодушно, в духе времени отвечаю я и выразительно смотрю на часы. Время двадцать ноль-ноль.

– Рабочим заплатить не могу, нечем, а у каждого из них семьи, – просит он. – Я тебе уже доверенность приготовил, съезди, а?

– Ты хоть представляешь, сколько это стоит – в Москве выбить тебе лицензию? – все так же холодно и уже с заметным раздражением спрашиваю я.

– Свою квартиру в банке заложил, – морщится немолодой замотанный неурядицами мужик, – деньги есть. Последние деньги. Не будет бумажки, все дело пойдет прахом, рабочие на биржу, а я на помойку…

Через десять лет он в своем кабинете умрет от инфаркта, фирму возглавит его сын. Наверно, это здорово, когда сын продолжает строить вместо ушедшего отца. Строить, не взирая ни на что, строить в нашей стране.

– Съезди. – Моя мама, с трудом опираясь на палочку, вошла в кухню, чуть задыхаясь от астмы, сказала: – Было время, он нам помог, теперь – твоя очередь.

Приемные начальников, равнодушно-презрительные выхоленные секретарши, чиновные кабинеты. Это уже чужая страна, чужой город и чужие люди. Для этого города вся остальная Россия стала просто «Мухосранском». Днем я бегал по кабинетам, ночью на компьютере правил документы, предоставляемые на лицензирование, и платил. За все. За то, чтобы приняли вне очереди, за то, чтобы посмотрели бумаги вне плана, за сделанные замечания, за каждую подпись, за то, что человек в моем городе хочет работать и строить, а не воровать. Полученные деньги таяли, как патроны в затяжном и безнадежном бою, еще немного, совсем чуть-чуть, и мне уже нечем будет заткнуть очередную чиновную пасть. Экономил на жилье и еде. И чувствовал, как захлестывает злоба, как в бою, когда не имеешь права быть убитым, ведь другим от этого станет только тяжелее, им же придется вытаскивать твой труп. Права на проигрыш не было, и лицензию я выбил. Пока еще мне везет, пока еще не убит. Пока…

Закусочная была расположена прямо в вестибюле станции метро. Исцарапанные белые пластиковые столики, потертые пластиковые креслица, неизвестного качества и происхождения пища. Кофе с молоком (мутная бурда), разогретый в микроволновке гамбургер – вот весь мой заказ. Дело сделано, и пора домой. Через четыре часа мой поезд. А сейчас я только перекушу и отдохну немного. Так сильно я не выматывался даже в горах Афганистана.

Мимо моего столика, направляясь к эскалаторам, спешат люди. Серые лица, напряжение в каждом движении, пустые глаза не смотрят, они только фиксируют передвижения, а вот человеческий взгляд у каждого обращен только на себя. Молодые и старые, мужчины и женщины, они все на одно лицо. Чужое лицо Москвы девяностых годов, серое, напряженно-усталое лицо последних лет уходящего века.

«Но, как и прежде, тропой пустынной идем к горам, чтобы вернуться, но и кого-то оставить там…» – услышав строку из песни своей юности, я нехотя повернул голову. У входа на станцию стоял высокий, сутуловатый, небритый, бомжеватого вида мужик в грязном камуфляже, с гитарой. Хрипловатым, похмельно-осипшим голосом он негромко пел, у ног, обутых в давно не чищенные ботинки, стоит картонная коробка. Пробегая мимо него, прохожие бросали мелочь в коробку и, не слушая исполнителя, бежали дальше.

«Еще один „герой“, под такую его», – равнодушно отметил я и отвернулся.

За соседний столик присели двое ментов, молодые замотанные ребята в несвежей форме. Хозяин закусочной, среднеазиатского типа смуглый лысоватый мужичок, быстро вышел к ним, неся на подносе стаканчики с кофе и пластиковые тарелки с едой. Невольно слышу:

– Ему тоже, – кивнув в сторону певца, приказал хозяину закусочной мент постарше, с мятыми погонами старшего лейтенанта.

– А платить? – неуверенно, с легким акцентом спросил хозяин, сноровисто расставляя на столике тарелки и стаканы.

– Я вот тебя, узбек, гастарбайтер ты херов, в отстойник засуну на три часа, – нехорошо ухмыльнулся мент, – там и расплатимся.

У немолодого мужика задергалось лицо, но он промолчал и торопливо вернулся в свой закуток. И у меня непроизвольно чуть дрогнули губы: мой погибший друг был узбеком, а если бы ему так сказали, что бы он сделал? А что бы я сделал? Хотя про себя-то я уже знаю – сижу, молчу и, продолжая прихлебывать теплый кофе, слушаю.

– Ты это чего? – удивленно спросил второй мент, помоложе, лейтенант. – На кой тебе этот бомжара нужен? Его гнать отсюда надо.

– Ты у нас в отделении первый день на смене, вот и запомни, – объяснял старлей, брезгливо ковыряя пластмассовой вилкой гарнир в тарелке. – Этот, – он чуть кивнул в сторону певца, – из настоящих. Когда он тут появился, то мы его в отделение отвели и все документы проверили. Льготное удостоверение есть, в военном билете отметка, что служил в Афгане, удостоверение к медали. На бутылку денег дали и отпустили. Пусть себе зарабатывает, как может. И подкормить его тоже не помешает.

– Понятно, – легонько вздохнул второй мент и тоскливо заметил собеседнику: – Еще неизвестно, как нам командировки в Чечню отрыгнутся, может, вот так же стоять будем.

– Вот и я об этом…

Хозяин, торопясь, принес еще один поднос с едой, суетливо все расставил и подбежал к певцу. Быстро кивая головой, заговорил, тот вопросительно глянул на ментов, старлей сделал приглашающий жест, певец медленно пошел к столикам.

– Не узнаешь? – глянув в мою сторону, хрипловато спросил подошедший к столику певец.

Смотрю на его помятое, небритое лицо, потухшие глаза, отечные мешки алкоголика под глазами, к его помятой камуфляжной куртке на засаленной ленточке приколота медаль «За отвагу».

– Я вас не знаю.

– А я вот тебя сразу узнал, – морщится певец и скалит в улыбке давно не чищенные зубы. – Не сильно ты изменился.

– Есть проблемы? – сразу насторожился старлей и мне властно: – Предъявите ваши документы!

– Я его знаю, – все еще улыбаясь, говорит певец, обращаясь к офицеру. – Пятьдесят шестая бригада, вторая рота, командир третьего взвода, – и уже мне: – Верно?

– Ты кто? – все еще не узнавая, спрашиваю я и еще раз оглядываю его. Нет, этого опустившегося человека, этого дурнопахнущего алкаша я не знаю. Разве что мельком где-то виделись…

– Олег Вострин, – представляется певец. – Ну теперь узнал?

Так что же с тобой случилось, Олег? Где же тебя убили? Ты же труп! Не может человек без души жить, а твоя душа умерла, я это по мертвым глазам вижу. Без души тело жить не может, только существовать. Пить, жрать, ходить, но не жить. Разве затем мы выжили на войне, чтобы дома умирать? Я же твои статьи в газетах читал, думал: «Вот молодец, парень, журналистом стал». Ждал, когда ты про нас напишешь, где же твой роман, под такую твою мать! Как иначе про нас узнают? Про настоящих, не терминаторов, не киборгов, не суперменов, про настоящих солдат, самых обычных ребят, брошенных в дерьмо ненужной нам войны.

– Газета, где работал, медным тазом накрылась. Другая работа – дрянь, толком нигде не платят. Жизнь паскудная, стресс водочкой снимал, тут выпил, там похмелился, вот понеслась жизня по кочкам, – закусив, рассказывает Олег.

Поев, менты уже ушли, час пик прошел, в этой жалкой забегаловке за столиком сидели только мы вдвоем. Уже выпили за встречу. Вспомнили живых и мертвых и еще раз выпили за помин души погибших ребят. А Олег, криво улыбаясь, все рассказывал:

– Жена ушла, родители умерли, денег нет, вот я тут и пристроился. А че?! – Он с пьяным вызовом посмотрел на меня. – Все нормально, на бутылку, на жратву всегда наберу, а чего еще надо?

Что надо? Не знаю. Каждый сам для себя решает, что ему надо. Жизнь паскудная, не платят, работа дерьмо, так у тебя одного, что ли, так? Всем досталось. Только мы продолжаем карабкаться по жизни, а ты сдался. Побираешься тут, по дешевке за бутылку торгуешь нашей памятью, за подачки поешь не тобой написанные песни.

– А как же твой роман про нас? Помнишь? Ты же обещал написать…

И не давая договорить, он меня прерывает:

– Да кому он, на хер, нужен?

Никому, ты прав. Такие, как мы, только на войне нужны. Как под жопой гореть начинает, вот только тогда нас зовут: «Товарищи солдаты! Мужики! Защитим родину-мать! Не выдавайте, родимые!» А в другое время лучше, проще не вспоминать, забыть про тех, кто откликнулся на этот призыв. А про войну приключенческие сказки рассказывать, чтобы с охотой шло воевать свежее пушечное мясо нового призыва. Всегда так было. Вот только это не повод, чтобы заживо умирать.

– Ну что, еще по одной? – предлагает бывший солдат, бывший журналист, бывший человек, умевший воевать, но так и не нашедший в себе силы жить.

– Может, ко мне поедешь? – неуверенно предлагаю я, пока замотанный хозяин несет очередную бутылку. – Работу тебе подберу, пока на стройке, а там посмотрим, квартиру найдем, если надо, подлечим, у меня полно знакомых врачей…

– Ага, и ты будешь, как встарь, мне мозги е…ать: это делай, это не делай, – со злобной иронией ухмыляется Олег, безразлично интересуется: – Ну и сколько у вас, в Мухосранске, рабочий получает?

Говорю сколько. Немного, да и задержки бывают. Но на жизнь хватит. И потом, все дальше только от тебя зависит. Булькающим смехом сквозь пьяную икоту заливается Олег:

– Да ты что совсем ох… ел? Я тут за день больше заработаю…

Он уже заметно опьянел, осоловел, руками хватает закуску, запихивает в рот, наливает дешевую водку, пьет. Смачно отрыгивает. Я прощаюсь и ухожу, скоро поезд, а меня ждут дома. И слышу, как в спину хрипло кричит мне Олег:

– Если тебе так приспичило, сам пиши. А мне уже все по х…й!

На его крик оборачиваются редкие прохожие, а я ухожу не оглядываясь.

Прощай, Олег Вострин! Не сомневайся, я напишу. Как смогу. Ведь кто-то же должен написать про нас, а я за чужими спинами никогда не прятался.

Выписка из боевого формуляра в/ч 44585

В декабре восемьдесят первого года четвертый десантно-штурмовой батальон из нашей бригады прогремел и «прославился» на весь мир. О нем в сводках новостей по забугорному телевидению и радио не раз сообщали в том плане – что вот, дескать, каковы они, эти «рашен коммандос». Ему же было посвящено одно из экстренных заседаний правительства Афганистана. Бесстрашно вызвал батальон на бой все кочевые пуштунские племена. Численный состав этих племен никто, даже они сами, не знает. Но уж никак не меньше ста тысяч хорошо вооруженных мужчин. Кочевые пуштуны в той войне нейтралитет держали. На любую власть они клали… У них своя власть, племенная, и своя земля, а где эта земля, по которой они кочуют, находится, в Афганистане или Пакистане, вождям начхать было. Пока их не трогали, они не воевали. Правительство в Кабуле это вполне устраивало, вождям делались подарки, рядовых членов племен поддерживали продовольствием, и все шло хорошо. Пока отважные десантники…

В декабре 1981 года был четвертый батальон на операции, пытался реализовать разведданные, полученные авиаразведкой. Но душманов не нашел. Такое часто бывало, в порядке вещей, так сказать. Возвращаются наши «несолоно хлебавшие» орлы домой, а тут вооруженные люди передовой роте давай угрожать, мешать проезжать, ружьями махать. И всячески свое недовольство демонстрируют. Командир десантно-штурмовой роты на всякий случай уточняет:

– Армия?

Нет, продолжают возмущаться вооруженные люди.

– Царандой?

Нет, уже на прицел наших бойцов берут.

– Местная самооборона? – Совсем уж для очистки совести спрашивает офицер.

Тоже нет. На прицел берут, древними ружьями грозят, но не стреляют.

По рации запрашивает ротный комбата:

– Что делать? Не армия, не царандой, не местные отряды, оружием грозят, но не стреляют.

– Тебя что, от командования ротой отстранить? – в свою очередь ласково интересуется комбат. – Если ты до сих пор не знаешь, что делать, когда тебе препятствуют всякие там…

– Не надо! – просит офицер и твердо заверяет: – Знаю я, что делать!

– Ну раз знаешь… – заканчивает диалог комбат. – Конец связи.

Отдает матерный и очень боевой приказ командир роты своим бойцам. И из спаренного с пушкой пулемета ПКТ[39] дает длинную очередь башенный стрелок[40] поверх голов неизвестных, но очень недовольных присутствием десантников на своей земле лиц. Те оторопели. А к ним, шустро попрыгав со своих машин, воины-штурмовики кинулись.

Раз – кулаком в морду, два – ногой в живот, рывком винтовку на себя, да переднюю подсечку провел, вот и повалил. Быстро, лихо показал свои навыки рукопашного боя десантник супротивнику. Машет захваченной винтовкой: «Готов, разоружили!»

А все БМД продолжают вести стрельбу из пулеметов поверх голов, задрав стволы пушек, стрельнули пару раз из орудий, для паники. Всех разоружили, лица поразбивали, повалили, в ряд положили, но на поражение не стреляли, убитых среди неизвестных нет. Дальше! «Эх, раззудись, рука, развернись, плечо!» Пошли обыскивать стоящие невдалеке шатры. Бабы визжат, детишки орут, десантура шмонает. Все найденное оружие и боеприпасы собрали, конфисковали, погрузили. И ручкой на прощанье помахали: «Адью!»

Спокойно вернулся в место постоянной дислокации батальон. Трофейное оружие сдали, благодарность за умелые действия получили, все просто отлично. Кроме оружия и боеприпасов нахапали и других трофеев, в основном бытовых – магнитофоны, часики, приемники, фонарики, так, мелочь одна. Их, естественно, сдавать никто не собирался.

Сутки прошли, как батальон вернулся, а из штаба армии уже комбригу грозят: от должности отрешить; погоны снять.

«Вы хоть понимаете, что наделали? Это же пуштуны! Они утверждают, что ваши бандиты их избили и ограбили, и теперь войной грозят. Приказываю вам, товарищ подполковник, до приезда комиссии по рассмотрению этого инцидента своих мародеров за пределы части не выпускать», – вопит штабной чин.

Комбриг в трауре, комбат в тоске, командир роты в прострации. И опять всплыли вечные вопросы отечественной жизни и философии: «Кто виноват?» и «Что делать?». Но хоть они люди и с высшим образованием, пусть даже и военным, а комбриг и академию успел закончить, но офицеры боевые, решительные, всяких комиссий за свою службу навидались.

Первым ответили на вопрос: «Что делать?». Приказ командиру второй роты: «Выручай, Сашка, позарез надо!» Пять жирных баранов мы приволокли в офицерскую столовую. Как их нашли и где взяли, лучше не спрашивайте, только одно скажу: потерь в роте не было. Повар-грузин, помолившись, принес баранью жертву богам из штаба армии и стал мясо невинных жертв мариновать. Новый приказ издает комбриг по офицерскому составу бригады: «Ребята, у кого что есть… Выручайте!» От сердца оторвали и с душевной болью принесли в штаб товарищи офицеры заветные бутылочки. А один офицер из четвертого батальона даже три бутылки армянского коньяка отдал. Был он армянином, бутылки привез из отпуска и берег, чтобы достойно отпраздновать рождение сына, но был отличным парнем, хорошим товарищем и поставил общественное благо выше личной пьянки. Алтарь великой жертвы войсковому товариществу и взаимовыручке до краев наполнили замаринованным мясом и алкоголем.

Комиссия прилетела на двух вертолетах. Из первой винтокрылой машины выдвинулись суровый генерал и старшие офицеры, все в полевой форме, за версту от них несло желанием покарать нечестивцев, осквернивших интернациональный долг. Из второго вертолета в окружении офицеров в афганской форме вышел цивильный товарищ, министр по делам национальностей в правительстве Бабрака Кармаля.

Министр, под прикрытием десантных БМД, сразу отбыл к губернатору провинции, а генерал с присными начал творить суд и расправу в палатке командира бригады. Два дня и две ночи заседала комиссия, начали с коньяка, потом выпили всю водку, сожрали все мясо, но нашли ответ на трудный, почти неразрешимый вопрос. Кто виноват? Да никто! Роковое стечение обстоятельств. Мародерство? Да помилуйте! Откуда? Разве наши интернационалисты на это способны? Все разговоры о мародерстве в 56-й бригаде – это происки забугорных врагов и злобная клевета. Но мы не поддадимся на их грязные провокации! До браги, хоть и она была припасена, комиссия не опустилась и отбыла в Кабул в твердой уверенности, что бригада достойно представляет нашу доблестную армию на самом трудном рубеже борьбы с контрреволюционерами и империалистами.

Только отбыла комиссия, как весь личный состав бригады построили. Первым, через переводчика, перед нами выступил министр по делам национальностей, он коротко проинформировал, что конфликт улажен и что ограбленному племени заплатили за причиненный материальный и моральный вред в твердой валюте, вежливо попросил больше так не делать, а то этой самой валюты у народно-демократической республики маловато.

Вторым держал речь командир бригады. Передать ее не могу, а то меня обвинят сразу в кровосмешении, скотоложстве, мужеложстве, порнографии, особом цинизме, разврате, подлой клевете на советскую армию и прочее… прочее… Вывод из речи скажу: комбриг настоятельно рекомендовал больше так не поступать, не подводить его и не позорить его седую голову, а то он сделает так, что кровосмешение, скотоложство, мужеложство, совершенное с особым цинизмом, покажутся нам легким развлечением по сравнению с тем, на что он способен в гневе. Все, конфликт был исчерпан.

В первых числах марта, когда уже начал таять снег, стали проходимыми горные перевалы и тропы, случилось чудо.

Чудом стала комиссия из Москвы, прямо из Генерального штаба ВС СССР. Каждый, кто служил, сразу скажет: любая комиссия – это сразу и непреходящая головная боль, и траур для всей части. Не ударить в грязь лицом, показать образцовую выучку и воинскую дисциплину, при этом запудрить мозги, втереть очки, накормить и напоить ораву проверяющих – вот что такое комиссия. Но эти проверяющие сильно отличались от остальных, неоднократно мною виденных. Приехали они неожиданно, без предварительного за месяц уведомления, и увидели нашу часть такой, какая она есть. Возглавлял комиссию Большой Генерал, точное звание не знаю, он щеголял в новеньком бушлате без знаков отличия, но было сразу видно, что это очень Большой Генерал, так как вокруг него вьюнами вились генералы помельче. Большой Генерал[41], маленький, сухонький, бодренький старичок, со свитой обходил бригаду. Изношенная до предела техника и оружие, дырявые палатки, грязные, в оборванном обмундировании солдаты, чуть лучше одетые офицеры, полное отсутствие хотя бы признака бытовых удобств, отвратительное питание. И при всем при этом солдатики не ныли, не жаловались, были в меру веселы и бодры. На начальство не глазели, занимались своими делами, а если кого спрашивали, то спокойно без подобострастия отвечали.

– Да как же вы служите, в таких-то условиях?

– Нормально, товарищ генерал…

– А в баню вас часто водят?

– Так у нас ее нет, сами воду греем и в палатках моемся.

– А питание как?

– А вы сами попробуйте, товарищ генерал…

Откушал ложечку супа генерал, попробовал кашки, брезгливо посмотрел на компот, понюхал плесневелый хлеб. Посмотрел на оборванного солдата в стоптанных сапогах.

– Нас на фронте в войну и то лучше снабжали! – сделал заключение и комбригу говорит: – Вы докладывали в штаб армии о бедственном положении во вверенной вам части?

– Неоднократно, – хмуро отвечает подполковник и видит уже разгромный приказ «О бардаке в воинской части» и свое позорное увольнение.

– И что? – поднял брови генерал.

– Вы сами все видите, – мрачно цедит подполковник, – добавить мне нечего.

– Вижу, – сухо кивает головой генерал. – Все вижу, а еще я вижу, что даже в таких условиях часть выполняет поставленные перед ней задачи, а личный состав не превратился в грязную толпу, а сохранил воинский дух, и дисциплина у вас не показная, а настоящая, такая у нас только на фронте была. Вы, подполковник, настоящий командир и офицер. А со снабжением я разберусь.

Комбриг от неожиданности даже уставную фразу «Служу Советскому Союзу!» не сказал, только покраснел немолодой мужик, как красна девица. А Настоящий Генерал дальше пошел, по жилым палаткам, по автопарку, по кухням и складам. Думаете, вру? Так я сам этот разговор слышал, а до этого про наше житье-бытье рассказывал и Генерала пищей угощал.

Почему я с заглавных букв его звание пишу да Настоящим называю? А сдержал он свое слово. Через неделю после его убытия к нам колонна грузовых машин подошла, а потом через день постоянно машины стали колоннами приходить. Все сменили – палатки, кровати, матрасы, постельное белье, обмундирование. Все новое привезли. Технику новую пригнали, все стрелковое вооружение поменяли, продовольственное снабжение улучшилось. Полевыми банями и вошебойками снабдили. Модули (сборные домики) стали строить. И такие комиссии и генералы бывали, не только одна сволочь в генеральских чинах ходила, нормальных мужиков тоже хватало.

С марта 1982 года «духи» из Пакистана поперли, обученные, хорошо вооруженные, а наше дело – закрыть тропы и перевалы, не пропустить. Да как закроешь-то, на каждую тропу пост не поставишь, а троп в горах немерено и не считано. Старались, как могли, операции не прекращались. Только ладонью такие пробоины не заткнешь, а вот руки замочишь.

Замочишь… Вот и мочили мы ручки в своей и чужой крови. Пороха нанюхались до тошноты. Повоевали, под такую мать, брали мы «духов», а они по нам стреляли. Но сказать, что особенно тяжелые бои были, не скажешь. И бойцы в нашей роте, бывшие мальчишки, тоже ко всему помаленьку привыкли. Выучились воевать и выживать, ну и злобы тоже набрались, тоже дело не последнее, без злости трудно воевать. Боевых потерь у меня во взводе не было, а вот желтуха была, от нее не спрячешься, не спасешься.

К марту из пятнадцати бойцов во взводе только восемь осталось. Учеба как таковая уже закончена была, гонять личный состав почти перестали. Кто кем дальше станет, это уже от личных качеств каждого солдата зависит, а основам их уже обучили.

Сходили на операцию, отдохнули, хозяйственными работами позанимались и опять вперед в горы, вот и вся служба. После полутора лет войны интуиция у меня обострилась, вот засады и чуял всеми фибрами души, в головной заставе мой взвод всегда ходил, полагался на мое чутье командир, вот потерь у нас в роте и немного было. Не перли мы на рожон. В бессмысленные и безнадежные бои не ввязывались. Было такое, что и отступали, не драпали, а именно отступали. Постреляем и сваливаем. Судите? Да как хотите. Вот только не всегда есть смысл «стоять насмерть». Да и ради чего? Зато потерь у нас в роте мало было, берегли мы личный состав, пацанов и их матерей берегли. Да и себя тоже, если уж совсем честно, нам до дембеля только пару месяцев оставалось. Обидно было умереть в самом конце службы. Берегли, вот только не всегда получалось…

Возвращались с очередной операции. Тихо и мирно все прошло. В горах постреляли, попугали «духов» – и назад. Небольшой горный кишлак, что стоял у нас на пути, мы стороной решили обойти, чтобы не завязнуть на его узких изломанных улочках. Двигаясь походной колонной по тропе в обход, шли с интервалом в два-три метра между бойцами. И вот тут-то из крайнего двухэтажного дома по нам из пулемета огонь открыли. Нет на тропе укрытия, мы на тропе как мишени на стрельбище. Двести метров до дома. Первая очередь поверх голов прошла, видать, неопытным был пулеметчик. Легли. Счет на секунды пошел. Вот сейчас возьмет «дух» правильный прицел, поведет стволом, нажмет на спусковой крючок – и смертными стонами да воплями раненых закричит вторая рота, эхом откликнутся материнские плачи дома. Кто меня дернул – черт или ангел, не знаю, но уж точно не героизм, как его в книжках описывают. Вскочил и бегом, петляя зигзагами, побежал к дому, а пулеметчик на меня огонь перенес, только не может он на упреждение взять, не может угадать, в какую сторону рвану, вот и мимо посвистывает смерть, пока мимо, а тут бегу и звук выстрелов слышу, а посвиста пуль нет. Смотрю, а от первого взвода к дому Хохол бежит, пригибаясь, зигзагом, вот «дух» на него огонь и перенес. Сколько секунд прошло, пока я до стены дома добежал, не считал. В мертвое пространство попал, только сердце колотится да воздуха не хватает, и ноги как обмякли. И Хохол добежал, ртом воздух глотает, дышит – не надышится, грудь ходуном ходит. А дальше все просто и совсем нестрашно: это для его пулемета пространство мертвое, а для наших гранат – нет. Закидали мы его гранатами с двух сторон. Вот он и замолк навсегда, пулемет весь искореженный, а сам… не стал я его рассматривать, сам жив, и слава богу. Как есть, так и говорю, не было у меня никаких чувств, когда к дому бежал, не было, вот только и выбора тоже не было. Все равно не спрятаться было на той тропе, лежал бы страхом парализованный, так все равно бы убили. Не убили. Просто повезло мне. Неопытный был пулеметчик, плохой стрелок, вот и остался я в живых, и в роте потерь не было.

Выписка из боевого формуляра в/ч 44585

***

Дорогой сыночек!

Я уже дни считаю, когда ты вернешься. Так по тебе соскучилась. Уже и одежду тебе всю новую купила, на размер больше, чем та, которую ты до армии носил. Ты же сильно вырос, наверно! Даже поверить не могу, что ты такой большой стал и уже сам солдатами командуешь, ты уж их не обижай, помни: у них тоже мамы есть. Я уже и в институт сходила, все программы собрала для вступительных экзаменов. Сыночек, ты попроси своих командиров пораньше тебя отпустить, тебе же еще к экзаменам готовиться надо. И не забудь взять характеристику. Ты слышишь? Не забудь, а то ты у меня такой рассеянный. А дома у нас все хорошо. Я не болею, работаю. Мне отпуск обещали дать, когда ты вернешься. Возвращайся скорей.

Целую, твоя мама

28 марта 1982 года приказ № 85 министра обороны: «Уволить в запас призыв весны 1980 года». Дождались! Да пошла ты теперь на хер, военная служба! Мы уже граждане, а не солдаты. Все! С нас хватит. Со всего батальона дембеля собрались отметить этот праздник, перепились водки и браги, в воздух из автоматов и пулеметов стреляли. Салют вам, ребята! Из всех видов стрелкового оружия салют. Сигнальными ракетами салют! Мирным огнем разукрашено ночное небо, не смерть, а радость несут запущенные к звездам красные трассера. Как же от нашего призыва мало ребят осталось в первом батальоне, всего-то человек пятнадцать. Пьяные, счастливые. Для нас все кончено. Осталось только гадать, кто в какую партию на отправку попадет. А пока можно валяться на койках и мечтать, нас уже не трогают, к службе не припахивают – и расцветают в апреле красные маки в горных долинах Афганистана.

– Строиться, батальон! – доносится крик дежурного по батальону.

– Строиться, вторая рота! – кричит снаружи палатки дневальный.

Лениво поворачиваюсь на койке с боку на бок и смотрю, как выбегают на построение бойцы. Вчера я узнал, что попал в первую партию, отправляющуюся в Союз. Почти месяц, следуя незыблемой армейской традиции, отдаю свое пайковое сливочное масло молодым солдатам: «Вам еще служить, а мы дома вволю пожрем. Кушайте, внучки, дедушка угощает». Неделю назад сдал командование взводом вновь прибывшему лейтенанту, и меня уже ничего не касается.

– Вставай, да вставай же! – толкает меня забежавший в палатку Леха.

– Чего еще?! – недовольно ворчу я и отталкиваю его руку.

– Всю бригаду комбриг строит… – говорит, стоя у моей койки, Леха. Смуглое лицо у него встревоженное.

– Да пошел он к духовой матери! – не вставая с кровати, равнодушно отвечаю я и улыбаюсь: – Леха, мы же в первую отправку уходим, скоро в Союз…

– Четвертый батальон «духи» в кольцо взяли, – кричит мне Леха и с силой бьет ногой по сетке кровати: – Да вставай же ты! Все наши уже пошли на построение!

Батальон окружили? Такого еще не было. Построена бригада. Все в строю стоят. Только в охранении на позициях оставлены дежурные посты.

– Четвертый батальон окружен в горах, – лицом стоит комбриг к построенной части, – у них большие потери.

Даже утром в апреле уже жарко, беспощадно жжет горное солнце. Кружится у меня голова, пересохло в глотке, в четвертом у меня полно знакомых ребят, еще в учебке службу вместе начинали. В ротном строю никто не шепчется. Растет у всех напряжение: от командира роты до последнего страдающего поносом солдата из минометного взвода. Напился, мерзавец, некипяченой воды, вот теперь и поносит. Боже мой, какая ерунда в голову лезет, какое мне дело до этого засранца, какое мне вообще до всего этого дело…

– По данным командира батальона, подтвержденным авиаразведкой, – сухо продолжает говорить подполковник, – силы противника составляют до полутора тысяч душманов, вооруженных легким и тяжелым автоматическим оружием, в том числе и минометами. Если мы не деблокируем батальон, все погибнут. – После короткой паузы подполковник начинает рубить приказами: – Всех без исключения в строй.

У меня холодеет под сердцем. Колоколом грохочут «фибры души»: «Ну вот тебе и звиздец пришел!» Как же обидно, под самый дембель. Смотрю на немолодое загоревшее лицо подполковника и слушаю:

– В ротах и батареях в нарядах оставлять не более двух солдат. В охранении части оставить только дежурные посты. В штабе части остается только караул и знаменный взвод. Всех офицеров штаба распределить по боевым группам. Весь личный состав батарей и вспомогательных частей распределить по ротам в качестве усиления.

Мало, все равно мало. Один батальон, разведрота, батареи – хорошо, если хоть шестьсот человек нас наберется. В четвертом батальоне еще триста. Девятьсот. В чужие, незнакомые горы на укрепленные позиции «духов», в атаку на пулеметы. Они же нас из укрытий всех положат. Гулким набатом по сердцу бьют «фибры души»: «Убьют тебя, убьют!»

– Командирам рот через тридцать минут доложить о готовности к выступлению. Командование операцией принимаю на себя. И… – Подполковник чуть замялся, может, слова ободряющие искал, может, хотел брякнуть что-нибудь этакое, патриотичное, не нашел и не брякнул, коротко закончил: – К бою!

Не хочу я к бою, я домой хочу, мало я навоевался, что ли, пусть другие теперь. В расположении роты молча собираю свой РД: патроны, сухпай, гранаты. Щелкая затвором, проверяю механизмы РПКС. Все в порядке. Другие тоже собираются. Вся рота готовится. Их уже учить не надо, сами знают, что да как.

– Ты что-то побледнел, – замечает подошедший ротный, тихо предлагает: – Можешь остаться.

Первый раз при солдатах называю его по имени:

– Хватит, Сашка, херню пороть, – коротко и злобно отвечаю я Петровскому.

– Все жить хотят, – как-то неопределенно говорит офицер.

Он уже переоделся в солдатскую полевую форму, нет звездочек на погонах, нет на панаме офицерской кокарды. Да, все хотят жить.

Тоже мне новость! Вот в том-то и дело, что все хотят. Мы хотим, солдаты окруженного батальона хотят и верят, что не бросят их, придут на помощь, даже «духи», что по ним стреляют, тоже надеются, что не их убьют в этом бою.

– Наш батальон десантируют с вертолетов, – помолчав, начинает объяснять Петровский, – ориентировочно за пять километров от места боя.

– Ясно!

– Ты командуешь группой передового дозора, – заканчивает постановку задачи командир роты, – действуй по обстановке. Главное, чтобы они нас раньше времени не обнаружили.

Отбираю себе группу. Какие там, на хер, добровольцы? По очереди подзываю бойцов: ты пойдешь! Бледнеет Кузьма. И ты! Опускает глаза Олег. Ты тоже! И прямо в глаза смотрит мне Валерка. Со мной четверо нас. Хватит. Другие тоже жить хотят. Не повезло вам, ребята, были вы лучшие солдаты во взводе, вот первыми и пойдете.

Уже сидя на жесткой скамейке в фюзеляже вертолета, почувствовал: вроде как и отпустило. От шума винтов, от вибрации корпуса машины, летящей к месту выброски, в десантном отсеке ничего не слышно. Закрыв глаза, утешаю себя: «Убьют так убьют, да и хрен с ним, все равно когда-то помирать придется. Маму, конечно, жалко, один я у нее, а так вроде как и ничего». Вертолет то вверх, то вниз ныряет, противно сосет под ложечкой. Знаю: когда летчик так пилотировать начинает, выполняет машина противозенитный маневр. Лица у всех ребятишек, да и у меня тоже, до зелени побледнели, кое-кого уже подташнивать стало. Вот так, ребята, в десанте служить – это вам не в берете перед девками выделываться.

– К машине!

Завис вертолет над землей, пилот не глушит двигатель, открыт десантный люк. Бьет в лицо воздушный поток, бешено свистит разгоняемый лопастями винта воздух.

– К машине! – повторно перекрывая рев двигателя, напрягая глотку и чуть не срывая голос, кричу я: – Пошел! Пошел! Пошел!

По одному из люка выпрыгиваем, и сразу от вертолета в цепь разворачивается группа. Вертолет взмывает в воздух. И тишина. Сначала она звенит и давит страхом, эта пропитанная напряженным ожиданием тишина. Но никто не стреляет, никого не видно, не обнаружили нас пока – и отпускает, и уже миром и покоем дышит тишина. Вот и чудненько. При доставке не сбили, при высадке не перестреляли, а уж дальше мы сами. Еще десять минут лежим, перекуриваем, осматриваемся и прикрываем высадку остальных групп. Один за другим в метре от земли зависают вертолеты, прыгают с них десантники. Все в сборе? Все. Пошел!

На двести метров вперед от роты уходит передовая походная застава. Это ж сколько раз я дозором-то ходил?

Много, почти на каждой операции. Ничего, пока живой. Слушай горы, солдат, смотри вперед и по сторонам, под ноги глянуть не забудь и слушай, слушай «фибры» своей души, может, и обойдется все. Виляет узкая горная тропа, что там, за поворотом? Да хрен его знает! Идешь? Вот и иди, что будет, то и будет.

– Ну чего тебе? – не оборачиваясь, на ходу спрашиваю веснушчатого Валерку. Он чуть поодаль со мной в паре идет. Чувствую, что давно хочет что-то спросить.

– А ты вправду «духов» чуешь? – ускорив шаг и подходя ближе, нерешительно спрашивает Валерка.

– Правда, – утешаю его. Пусть верит, ему так легче будет впереди идти. Обернувшись, глянул на его красное, все мокрое от пота лицо и замогильным голосом тихонько провыл: – Еще чую, что тебе твоя девонька со студентом изменила, а когда ты живой вернешься, то на другой женишься.

– Это кто же тебя сказал? – от удивления разинув рот, спрашивает Валерка и, споткнувшись о камень, короткой очередью выплевывает матерное ругательство.

– Духи гор, – подвывая, говорю я и, не выдержав, тихонько смеюсь и, посмеиваясь, все веду наблюдение. Что-то мне не нравится, вот та гряда вдали не нравится, и шепчут «фибры души»: «Будь осторожнее…»

– Какие еще духи?!

– А вот те, что за теми горками прячутся, – уже без улыбки шепчу и командую: – Ложись!

Ползком в укрытие. За камни и голову не выставлять. Смотри, солдат, еще лучше смотри, а не мелькнет ли кто, нет ли дымка, не блеснет ли на солнце чужая оптика. А горная гряда в пятистах метрах от нас и в самом деле подозрительная, тропка через нее идет, очень, очень удобное место для засады. Пригнувшись, подбежала вторая пара дозора – Олег с Кузьмой. И тоже укрываются за камнями. Кузьма все никак к климату здешнему не привыкнет, все потеет и потеет, дышит тяжело. Из Архангельска парень, жару плохо переносит. Тихо-то как, только издалека, где ждет нашей помощи четвертый батальон, слышен приглушенный рокот дальнего боя.

– Очень даже может быть, – разглядывая гряду в бинокль, согласился Петровский.

Рота рассредоточилась за последним поворотом, их с гряды не увидишь, а ротный к нам подполз. Недалеко от меня залег. Стоптанные ботинки, измазанная в пыли выцветшая форма, сбился ремень с подсумком, красно-бурое от горного загара лицо… Всматриваясь вдаль, щурит глаза Петровский на ярком солнце.

– Кинуть туда пару мин, – предлагаю я, – посмотрим за реакцией, если ответят, то из минометов их расстреляем, если нет, то повзводно туда перейдем.

– Первыми откроем огонь – себя обнаружим, – негромко отказывается офицер и после секундной паузы тихо говорит: – Пусть думают, что на них дураки необстрелянные нарвались. Один взвод в открытую, прямо через горы пошлем, на гряду подниматься. Остальные, в том числе минометы и АГС, их прикрывать будут, по обнаруженным огневым точкам легче огонь вести, накроем их и под огневым валом прорвемся.

– И кто первым пойдет?

Кому, задыхаясь, карабкаться наверх по склону, кто примет огонь на себя, кого ты пошлешь, ротный? Кому первыми сегодня умирать?

– Нам придан взвод из противотанковой батареи, их отправим, – с расстановкой цедит слова Петровский, отворачивается от меня и снова смотрит на впереди стоящие горы. Есть там засада, нет там засады, бессмысленно рисковать не стоит.

– Так они же первый раз в горах! – слегка недоумеваю я. – Они же раньше только в охранении стояли. Их же, как курей, перестреляют.

– Ты что, совсем дурак? – со злобой, не поворачиваясь в мою сторону, вполголоса отвечает ротный.

Нет, я все понял, тебе же нас жалко. Сколько мы уже вместе служим? С первого дня, как прибыли. Долго уже, а один день в Афгане за три считается. Пусть гибнут другие. Чем они лучше нас? Кому-то же надо идти первыми. А кому и когда идти, здесь решаешь ты – командир второй роты старший лейтенант Александр Петровский.

Вот и карабкается в гору приданный взвод, я там уже никого не знаю, они всегда только в охранении стояли, особняком жили. Нет у «духов» танков, вот раньше и не посылали их на боевые операции. И опыта у них нет, а вот приказ есть. Тяжело идут в гору, сноровки им не хватает, еле поднимаются. Страшно вам, ребята?

Рассредоточилась по огневым позициям рота. Поставлен прицел у минометов, АГС, пулеметов, автоматов. В укрытиях мы ждем, когда начнут расстреливать, убивать приданный нашей роте взвод, готово к бою оружие, готовы мы закрыть их огнем и пойти на прорыв. И то утихает, то усиливается горным эхом грохот далекого боя. Боя, в котором умирает четвертый батальон. Вот только не вороны над ним кружат, вертолеты. Очертили «вертушки» вокруг израненного батальона огненное кольцо, одна пара отстрелялась ракетами, ей на смену вторая уже летит. Вот только поэтому еще и держатся ребята.

Не выдержали нервы у «духов» на гряде, что заслоном на нашем пути стояли. Загрохотал пулемет, вниз по карабкающимся солдатам открыл огонь пулеметчик, винтовки резко, часто и гулко захлопали, автоматы застрекотали.

Одни из наших упал, второй… и залегли ребята, под камнями хотят спрятаться. Без толку это, по вам же сверху бьют, нет у вас укрытия.

И тут же по обнаруженным огневым точкам противника со всех стволов открыла стрельбу наша рота. Захлопали, выталкивая мины, минометы, забились дрожью АГС, очередями, как веером, бросая гранаты, безостановочно, опустошая один магазин за другим, забили автоматы. ПКМ опустошают ленту за лентой, только и успевают вторые номера расчетов менять раскаленные стволы и коробки с патронами. А лучшие ротные стрелки, расчетливо выбирая цели, бьют по обнаруженным позициям противника беспощадным прицельно-снайперским огнем. Огонь! Огонь! Огонь! Не жалеть патронов. Нечего жалеть и некого. Огонь! Огонь! Огонь! Готовится к броску по тропе первый взвод. Мельком вижу исковерканное напряженной гримасой лицо Хохла и бледно-злобное решительное лицо взводного лейтенанта, к ним подползают бойцы двух боевых групп первого взвода. Им рывком, не ложась, вперед бежать, использовать момент растерянности, проскочить простреливаемый район, сбить противника с рубежа, закрепиться. И прикрытые ими тут же остальные группы побегут. Сбить, сбить «духов» с рубежа, выбить их с укреплений, не дать им добить уже замерших между камнями растерянных ребят. Какие тут команды?! Каждый знает сам, что делать! Огонь, вторая рота! Не снижать темп стрельбы, огневым шквалом своих закрыть, не давать «духам» поднять головы. Пошел вперед, первый взвод!

Ловлю в прицеле мелькнувшую на чужом рубеже голову – очередь. Крошат камни пули, прячется «дух», не хочет высовываться, боится под пули башку подставлять. Это правильно, бойся, а еще лучше – беги отсюда, пока не поздно, потому как мы все равно вперед пойдем… Следующий, а вот этот не боится, ишь азартный какой, автоматик выставил, вниз пуляет и не заметил, как из укрытия своего высунулся. Очередь! Готов. Следующий… Три магазина я короткими очередями из РПКС расстрелял, пока пробегал свою дистанцию первый взвод. А вот и наша очередь.

– Встать! – поднимаясь, ору я и приказываю: – За мной бегом марш!

И, не оглядываясь, бегом по тропе. Не свистят пули, теперь нас прикрывает огнем первый взвод, не до нас «духам», некогда им по нам стрелять. Не хватает воздуха в легких, широко раскрыт рот, заплетаются ноги, летят из-под подошв стоптанных сапог мелкие камушки. Бегом! Не так-то это и много – пятьсот метров пробежать, особенно если по тебе не стреляют. Вот и добежал, валюсь на землю, хрипло дышу и слышу:

– Ушли, суки! – возбужденно кричит мне лежащий рядом летеха из первого взвода. – Мы в преследование! Сашке доложишь!

Один за другим подбегают, падают и сразу в разные стороны в цепь расползаются бойцы из моего взвода. Молодцы, ребятишки! Уже кричать и учить не надо, сами все знают.

– Хохол! – задыхаясь, окликаю товарища. – Ты жив?

– Жив! – кричит от своего укрытия Хохол. Вон он где, в ста метрах от меня, за обломком горы.

– Пока без потерь, – уже намного спокойнее говорит летеха, – как мы сюда ворвались, так «духи» сразу с позиций свалили. Догнать их надо…

Все правильно, лейтенант, вот теперь как раз и надо преследовать отходящего противника. Не дать им закрепиться на следующей высоте, гнать их, гнать… иначе опять нам идти в атаку, без прикрытия, вверх в гору, в лоб на пулеметы. Авиация не поможет, «вертушки» над окруженным батальоном кружат, им не до нас.

Снарядив патронами пустые магазины автоматов и пулеметов, наскоро перекурив и попив водички, уходят вдогонку отступающим «духам» ребята. Быстро идут, никто не отстает. А я остаюсь, и мои солдаты остаются. Вот сейчас вся рота подтянется, тогда и мы пойдем. А пока мы тоже быстро и сноровисто снаряжаем патронами расстрелянные магазины и курим.

– Первый взвод уже ушел, – докладываю я.

Рядом стоит ротный и вытирает ладонью пот с лица. На лбу и на щеках у него грязные разводы от пота и пыли. Уже вся рота на бывших позициях «духов» собралась, а быстро мы их сбили, всего-то двадцать – двадцать пять минут прошло с момента открытия огня.

– У нас двое убитых, один раненый, – помолчав, говорит Петровский, спрашивает: – У «духов» потери есть? Видел кто?

– Есть, только небольшие, – отвечаю, а сам смотрю, как тащат на плащ-накидках убитых противотанкистов. – Небольшие потери, – хмуро повторяю, – иначе они их бы вынести не успели, а так, – показываю рукой в сторону огневых точек, – только пятна крови.

– Судя по вспышкам и интенсивности стрельбы, их человек тридцать было, – резюмирует командир роты и командует: – Подъем! – и мне: – Бери ребят и вперед…

– Товарищ старший лейтенант, – подходит и обращается к ротному вновь назначенный командир третьего взвода, – разрешите мне свой взвод повести.

Хороший он парень, не выделывается, старательный такой, вот только неделю назад как к нам прибыл. Куда ты так торопишься, лейтенант Сокольский? На твой срок этого дерьма, этой войны за глаза хватит.

– Санек! – укоризненно и строго обращается Петровский к своему тезке лейтенанту. – Ты мой заместитель, если меня убьют, ты командование ротой примешь, а взвод пусть сержант ведет.

Гордо так напыжился Сокольский, доволен оказанным доверием. Полевая форма у него новенькая, необтертая, на офицерском ремне кобура с пистолетом, на плече автомат, грудь закрыта бронежилетом. Дышит только очень тяжело. Да кобуру постоянно поправляет, видать, она ему бедро растерла. А ведь я тебе советовал, лейтенант, не бери пистолет, он тут не нужен, и бронежилет только лишняя тяжесть, от пули или осколка он не спасет. Не послушался, вот и страдай теперь.

– С телами что делать, раненого куда эвакуировать? – понизив голос, спрашивает Сокольский.

Раненый может не выдержать переноски, вынос убитых сильно затормозит наше движение. Не выдержит… затормозит… так ведь не бросишь же их тут, в горах.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.