Афганистан. Провинция Кундуз 1980 Год от Рождества Христова 1401 год по хиджре – мусульманскому летоисчислению

Афганистан. Провинция Кундуз

1980 Год от Рождества Христова

1401 год по хиджре – мусульманскому летоисчислению

* * *

Дорогая мамочка!

Я жив и здоров. После учебки меня направили служить в Афганистан. Мамочка, не бойся и не плачь. Ничего страшного тут нет. За пределы части мы не выходим. А наша служба состоит только в том, что мы занимаемся строительством. Мамочка, если кто-то будет тебе говорить, что тут идет война, не верь, это слухи. Никакой войны тут нет. Афганцы к нам относятся очень хорошо. Климат здесь сухой и жаркий, почти как у нас дома. Снабжение тут просто прекрасное, нормы пищевого довольствия увеличены, а нам еще выдают и дополнительный паек. В роте, куда я попал служить, у меня есть двое земляков, которые мне здорово помогают, так что все нормально. Посылок мне не готовь и денег не присылай. Полевая почта посылки в Афганистан не принимает, а наши деньги тут просто не нужны, так как денежное довольствие нам выплачивают в чеках Внешторга[16]. Спешу тебя обрадовать, меня назначили редактором ротной стенгазеты, так что от большинства работ я освобожден. Еще раз прошу тебя, не бойся, все будет хорошо, писать тебе буду часто, как минимум один раз в неделю. Береги свое здоровье и напрасно не волнуйся.

Целую, твой сын

Наглый, циничный, «борзый», готовый в любой удобный момент грубо нарушить воинский устав – вот таким я стал. Мечтал не об орденах и медалях, а уж тем более не об оказании интернациональной помощи, нет, мечты у меня были более возвышенные и конкретные: сачкануть, пожрать и поспать. В учебке меня грубо лишили романтической невинности, зато научили стрелять, собирать и разбирать стрелковое оружие, действовать в составе роты, взвода, отделения, малой боевой группы, преодолевать полосу препятствий, ходить строевым шагом, десантироваться с воздушной и наземной техники. Таким вот «соколом» я прибыл в славную 56-ю Отдельную десантно-штурмовую бригаду. И сразу пришелся там ко двору, вот такие-то интернационалисты здесь и требовались.

Выписка из боевого формуляра в/ч 44585

Бригада наша в 1980 году дислоцировалась по правую сторону аэродрома города Кундуз, слева стояла 201-я мотострелковая дивизия, в центре располагался аэродром. Аэродром выполнял и военные, и гражданские функции. Использовала его военная авиация, эскадрилья истребителей-бомбардировщиков – так называемая фронтовая авиация – и 181-й отдельный вертолетный полк, ранее дислоцированный в Одессе.

– Молодых пригнали! – Услышали мы разноголосый свирепо-радостный вопль. Это было первое приветствие от наших новых сослуживцев.

– Парадки[17], знаки, береты, что есть? Давайте, ребята, делитесь, а то у нас нет ни хрена!

Мы прибыли к новому месту службы на транспортных вертолетах, высадились, были приведены к штабу бригады и испуганной отарой сгрудились возле штабных палаток. Нас почти сразу окружила толпа полуголых загорелых парней в истерзанном обмундировании. Ноябрь, но так тепло в Литве даже в июле не было.

– Эй, – окликнул меня дочерна загоревший невысокий герой-десантник. Одет он в застиранную, выцветшую маечку-тельняшку и драные штаны, обут в потертые рваные кроссовки. Но на запястье левой руки у него красовались хромированные дорогие японские часики.

– У тебя что есть? – весело улыбаясь, спросил он и ощупал взглядом мой пустой РД. Я сокрушенно пожал плечами, а воин чуть повысил голос: – Да не жмись ты! Вам парадное барахло здесь не понадобится, а до дембеля тебе как до Вашингтона раком…

У меня, кроме надетого на мне х/б, головного убора «пилотки» и потертых кирзовых сапог, не было ничего. В учебке нас перед выпуском, конечно, обмундировали, в соответствии с нормами вещевого довольствия. Но по дороге в Афган пил я, что называется, беспросыпно. Только не думайте, что от страха, нет, исключительно из озорства. Глоток вина или водки был глотком свободы, дерзким вызовом армейским уставам, а свободу я любил, а вот армейскую дисциплину – нет. Когда кончились деньги, а войсковое имущество в Чирчике, где мы десять суток ждали отправки в Афган, было расхищено, обменяно на вино, пропито, то есть уже нечего было реквизировать, а пить все еще хотелось, то многие из нас, и я одним из первых, бросили в решительную схватку с алкоголем свой последний резерв – личное обмундирование. Кроме того, что было на нас надето, все пропили. Да! По дороге в Афган мы поддержали легенду о советском десанте: «Все может быть, все может быть… Но чтоб десантник бросил пить?! Да этого не может быть!!!» В Афган я прибыл гол как сокол. И, надо сказать, далеко не один такой был.

Коротко я объяснил ситуацию интернациональному полуголому оборванцу. Он тяжело вздохнул:

– На вас только надежда и была, – с горечью поведал он. – Вот нам в чем домой ехать на дембель? Видал, в чем мы ходим? – Он бросил взгляд на свои рваные штаны. —

Ладно, прорвемся! Ты сам-то откуда родом?

Я сказал, где такой уродился. Город свой я люблю, им горжусь, но если бы пришлось выбирать, то постарался бы здесь не родиться.

– Земляк!!! – обрадовано заорал мой собеседник и, сильно хлопнув меня по плечу, представился: – Меня Колек Калении зовут, – и стал расспрашивать.

Нашлись общие знакомые, замелькали в воспоминаниях родные улицы, винные магазины, пивнушки, танцплощадки.

– Просись к нам в роту, – посоветовал мне земеля.

– Это уж куда пошлют, – с унылым фатализмом ответил я.

– Куда пошлют? – насмешливо передразнил меня земляк и сурово добавил: – А если тебя пошлют на х…?! Ты пойдешь?! Сейчас все устрою, а ты, шнурок, учись!

Земеля в рваных штанах подошел к штабному офицеру, что ведал нашим распределением, переговорил с ним, снял и передал ему свои часы. Все, круг моей военной судьбы замкнулся, я попал во вторую роту первого парашютно-десантного батальона.

Батальон наш располагался в ста метрах от штаба, нас, выпускников из учебки, туда попало тридцать человек.

Вечером, как только разместились в больших ротных палатках, земеля отозвал меня в сторону.

– Пошли, я тебя с остальными нашими земляками познакомлю, – предложил он и повел в блиндаж, что был вырыт и оборудован для несения службы в боевом охранении. На позициях, так мы это тогда называли.

В блиндаже собрались мои загорелые земляки в рваном обмундировании, и не только собрались, но притащили браги, технического авиационного спирта, на закусь была тушенка и черный хлеб. Пир! Ей-богу, по военным временам настоящий пир! Выпили! Эх, родимая! Хорошо пошла! Мне сразу понравилась бригада, с первой кружки мутной браги она для меня родной стала.

Быстро иссяк скудный родник моих воспоминаний о малой родине, моих собутыльников – оборванцев-десантников-ветеранов-интернационалистов – в основном интересовали последние тенденции женской моды. Я рассказал все, что знал. Дальше опытные воины стали передавать свой бесценный боевой опыт молодому товарищу. Меня стали учить, как жить и служить в родименькой части.

– Ты, главное, не вые…ся, – учил меня «дед» Коля, то есть, в переводе на язык общечеловеческих ценностей, «веди себя достойно».

– И не суй свой нос туда, куда собака свой х… не совала, – опорожнив кружку с брагой, рекомендовал Цукер, перевожу: «будь осторожен и внимателен и не лезь туда, куда тебя не посылают».

– И тогда еще не раз на гражданке гражданок будешь е…, – обнадеживал сержант из роты связи Серега Глинин, перевожу: «благополучно вернешься домой».

Вот такие советы я получил от земляков, если все суммировать. Забегая вперед, скажу, я им последовал, именно поэтому, кроме всего прочего, имею возможность вам обо всем рассказать.

Льется бражка, технический спирт я тогда еще пить опасался, и, добре выпив, ударились ребята в воспоминания о былом. Привожу их рассказы, как запомнил, в переводе с военно-матерного языка на литературный. Возможно, есть и неточности, но это были рядовые солдаты, а не генштабисты.

Бригаду нашу сформировали осенью 1979 года на базе воздушно-десантного полка, который базировался в Чирчике и входил в состав Ферганской воздушно-десантной дивизии. Наш округ[18] самый залетный в Союзе был. Всех офицеров-раздолбаев сюда служить отправляли. А тут новая часть формируется, новые штаты, вот нам из самых-самых раздолбаев военные кадровики отобрали законченных обалдуев и в новую бригаду сплавили. А пополнение в часть пришло, призыв осени – октябрь-ноябрь 1979 года. Слезы, а не солдаты, пацаны. Их еще службе учить и учить. Одно слово – дети, или, как у нас говорили, шнурки. Только-только неполную сборку-разборку автомата усвоили, на стрельбище пару раз сбегали, на строевой помучились, как в последних числах декабря приказ: «Выступить в Термез[19], быть в полной боевой готовности». Оружие, боеприпасы, сухие пайки раздали, в десантуру[20] одели и вперед. Сначала думали: учения, матерились почем зря солдаты и офицеры, Новый год на носу, а тут горюй в поле. Сухпайки сожрали, сами замерзли во чистом поле, товарищи офицеры и дембеля всю наличную алкогольную продукцию у местного населения скупили и выжрали.

Здравствуй, жопа, Новый год! «Тили-тили, трали-вали… по просьбе афганского правительства… ввести наши части… для оказания интернациональной помощи братскому народу…» Вот такой приказ, значит, в первых числах января 1980 года получили.

Вот мы и поперли оказывать братскую помощь дружественному афганскому народу.

Батальон наш первый, он же единственный в бригаде парашютно-десантный, остальные десантно-штурмовые, они – на технику, мы – на вертолеты. Десантировались прямо на аэродром, вокруг чисто поле, сопротивления не было, потерь нет. Как нож в масло вошли, нет, не так – как в говно вляпались. Вляпались буквально, аэродром на глиняном плато расположен, зима, снег с дождем, глину развезло, а нам приказ: «Занять оборону. Приступить к оборудованию места дислокации». Как? Из строительной техники только малые саперные лопатки. Да как хотите! Вы же десантники, вот и покажите, на что способны. Через пару дней остальные батальоны, батареи и прочие средства усиления бригады подошли.

Не воинская часть – табор, нет, хуже. Боевая техника БМД[21], БРДМ[22], грузовые машины, полевые кухни, минометы, станковые противотанковые гранатометы, зенитная батарея. Все брошено, все под снегом и дождем на пронизывающем ветру. Между техникой голодные замерзшие солдаты, как одурелые, бродят, большинство всего-то третьего месяца службы, офицеры матерятся, порядок хотят навести. Да какой тут порядок, если они своих солдат толком и не знают, да и сами мечутся, как щенки беспомощные. Жрать нечего, спать негде, вода и то привозная. Воюйте, ребята! Палатка полевая рассчитана на четверых, ни черта, мы туда весь взвод впихнем, теплее будет. Печка чугунная, «буржуйка», модель образца 1917 года, а топлива нет. Полевая кухня есть, а продукты когда будут? А кто его знает! Сухие пайки жрите! Как это – закончились? По плану вам их еще на две недели должно хватить, ничего не знаем, выкручивайтесь, как хотите.

Жили, как в песне. Только уж больно хреновой эта песенка была. Что там такое поется? «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» Вперед, товарищи десантники, делать сказку суровой военной реальностью! Сказано – сделано! У кого взять? Где взять? Ясное дело, пусть местное население нам тоже братскую помощь окажет. Ах, они не хотят?! Родной ты мой! Так кто же их спрашивать-то будет? Взять! Кто выступать начнет, с тем, как говорится, «поступать по законам военного времени». Вот в таких обстоятельствах афганцы с пламенными интернационалистами знакомство свели. Так был заложен прочный фундамент дружбы между афганским народом и нашей армией.

Слева от аэродрома подошла и встала гарнизоном 201-я мотострелковая дивизия, а у них, мать честная, половина личного состава «партизаны»[23]. Партизаны сплошь узбеки, по-русски решительно отказываются понимать любое слово, кроме «жрать» и «спать». На службу и войну им насрать. Бардака в 201-й МСД было еще больше, чем в бригаде, а вот материально-техническое снабжение лучше. Дивизию с наскоро сформированной бригадой не сравнишь. Стали наши орлы к ним в гости ходить. Время такое старались выбирать, когда хозяев нет. Делились мотострелки с нами всем, чем только могли, вот только не подозревали об этом. А если ловили наших десантных соколов за этим делом, то подбивали их, но, знаете, голод не тетка, прорывались наши избитые бойцы из окружения мотострелков и добычу с собой уносили. Вот вы как бы их назвали? Только десантура, другого ругательства и не подберешь. Ген ер ал-комдив нашего комбрига-подполковника ругал и стыдил. Комбриг ругал и стыдил командиров батальонов, командиры батальонов ставили на вид командирам рот. А те?

Жизнь строевого офицера от быта солдата срочной службы первые полгода пребывания в Афгане почти не отличалась. Те же палатки, тот же сухпай, та же форма. И то же неукротимое желание есть досыта и спать в тепле. В упор не видели командиры рот и взводов, как уходили на дело их бойцы-мародеры. Вот так родилось в боевой обстановке полное взаимопонимание между солдатами и строевыми – ротными офицерами. Недавние мальчишки быстро постигли науку, как выжить там, где как бы и жить-то невозможно. А каждый офицер точно знал, на что способен подчиненный ему воин. Идиллия! Под такую ее мать!

Бардак – это непременное условие и гордость нашей армии. Все меняется: страна, форма, оружие – а вот бардак остается. Этим мы похваляемся и чванимся перед иными армиями. А вот если случится чудо, и бардак исчезнет? Затоскуют тогда солдаты, офицеры и особенно генералы. И вообще, это уже не наша армия будет, а какая-то иноземная. Но пока стоит нерушимо среди бардака наша любимая родина, то не быть нашей родной армии иноземной. На том стоим и стоять будем непоколебимо! Как пьяный солдат-дембель перед застукавшим его командиром.

В Афгане первые месяцы бардак рос в геометрической прогрессии, и чем больше его пытались искоренить или хотя бы скромно поставить в рамки, тем сильнее он разливался как вширь, так и вглубь.

К февралю 1980 года все более-менее стабилизировалось. Спали в палатках, блиндажах и землянках не раздеваясь, жрали не раздеваясь, про мытье горячей водой даже и не мечтали, обмыли личико холодной привозной водицей, и ладно. Закалились, оборвались, нижнее белье и форму не стирали – негде, да и незачем в таких-то условиях, обовшивели, но оружие держали в чистоте и полном порядке. Ко всему привыкли. Поняли соколики-десантники, хоть воздушные, хоть штурмовики, службу до самых печенок.

Выписка из боевого формуляра в/ч 44585

– Ребята! Нашу роту усиливают расчетами АГС из других подразделений, и лететь нам на «вертушках» брать чертов Кокчинский мост. – Командир первой роты, старший лейтенант Козлов[24] ставит боевую задачу своим многократно проверенным в мародерстве, воровстве и жестоких битвах за кусок хлеба, банку тушенки и ведерко угля бойцам.

Сам-то ротным только четыре месяца как стал, взводные офицеры сплошь молодняк после училищ, а солдаты в основном призыва осени 1979-го. Но ничего, уже притерлись, пообвыкли, озлобились, оборзели, в первые месяцы выжили, а дальше уж и так попрет. Опыта боевого нет? А у кого он в феврале восьмидесятого был? Опыт, он ведь кровью добывается, и чем больше крови, чужой, естественно, тем он дороже. А пороха хватало! Погрузилась рота в вертолеты, полетели. Сколько противника? Знаменитый, ну просто стратегический русский ответ: «А х…й его знает! Бой покажет. На месте разберемся». Усиленная парашютно-десантная рота – это всего-то шестьдесят пять бойцов, а из этих шестидесяти пяти пятьдесят восемнадцатилетних пацанов, только-только среднюю школу закончивших. А мост обороняло около полутора тысяч афганцев, вооруженных, естественно.

В числе приданого первой роте расчета АГС-17 летел захватывать мост и мой земеля по прозвищу Цукер. Он-то мне об этом первом бое и рассказал.

Когда наши части вошли в Афганистан, то сопротивления практически не было, афганская армия засела в казармы и носа своего не высовывала, многие ее солдаты и офицеры дезертировали. В стране неразбериха: кто, как, зачем? Никто ничего не понимал. В Кабуле пытались порядок навести, а в провинциях – полное безвластие да наши отдельно стоящие гарнизоны. Первое время наши части в боевые действия не ввязывались, да и не с кем было. Отряды моджахедов-«духов» только создавались. Зато по Афгану полно бродило вооруженных дезертиров и всяких там других любителей половить золотую рыбку удачи в мутной воде безвластия. Вот такой-то отряд и захватил мост. В Афганистане других средств сообщения, кроме автомобильного транспорта, не было и нет. Через тот мост проходили колонны и одиночные машины, и захватившие его дезертиры и прочая, прочая… шваль очень недурно устроились. Афганские машины и колонны они или полностью грабили, или пропускали за выкуп. Разок обстреляли и советские военные машины.

– Ах, вы так, да?! Ну держитесь, паскуды! Первая рота к бою!!!

К бою!!! На рассвете зависли перед мостом «вертушки».

– Все вперед! ПОШЕЛ! – ревет команду офицер, посыпались из вертолетных люков в тусклый рассвет, в неизвестность десантники.

– Ро-о-ота, в цепь! – надрывая глотку, командует высадившимися десантниками ротный. – Справа и слева… перебежками… Вперед! Огонь!!! Расчетам АГС прикрыть навесным огнем наступление. Гранатами! Огонь! Огонь! Огонь!

Задрал Цукер ствол своего АГС и пошел очередями строчить, его второй номер только и успевал ленты с гранатами подавать. Бьет навесным огнем «Пламя». Рвутся на мосту и предмостных укреплениях гранаты. Нет спасения от мелких осколков. Разбрасывая липкую грязь рваными кирзовыми сапогами, бежит к мосту десантура, с ходу из автоматов и пулеметов поливает мутный рассвет, мост и мечущиеся по нему ошалевшие тени. Оттуда редкая беспорядочная стрельба очередями. Посвистывают пульки. Эх, поймал свою свинцовую судьбинушку солдатик, упал. За ним еще один, вот и взводный офицер валится. Замялись наши ребятки, попадали в зимнюю липкую грязь, залегли под огнем, вжались телами в чужую землю.

– Куда лег, разэтакий! – заметались вдоль цепи офицеры. – Не ложится! Под такую..! Если ляжем, всех перебьют! – И бьют ногами тех, кто лежит, тех, кто не хочет под пули вставать, зовут: – Вперед, в бога и в мать, вперед…

Вперед! Расплавленным свинцом вливается в души злоба, силы придает, и страх куда-то ушел. Вперед! С грозным матерным ревом поднялась и побежала к мосту десантура. Бегут шестьдесят десантников против полутора тысяч афганцев и уже ни хрена не боятся, только все сильнее и сильнее гремит исторгнутая застуженными глотками русская военная молитва: «Е… вашу мать!!!» А «вертушки» не ушли, набрали высоту, развернулись и пошли на противника, его свинцовой смертью из пулеметов поливать, своих ребяток прикрывать. Давайте, родненькие, прикрывайте! Потом сочтемся, если живыми вернемся.

Тонковата кишка оказалась у тех, кто мост оборонял, паника их накрыла, вот и дрогнули они, побежали. Не захотели столкнуться лицом к лицу с озверевшими гяурами, до рукопашной дело не дошло. Взяла первая рота мост, с божьей и матерной помощью и богатейшие трофеи в придачу. Семеро наших товарищей погибло, да десяток раненых.

Противника тоже кучу положили. Сколько? Не считали, только заставили пленных, совсем одуревших от страха афганцев трупы убрать. А потом и их отпустили, валите, мол, не до вас, только больше не попадайтесь.

К полудню очухались «духи», видят: немного наших, захотели лакомый кусочек отбить. Постреляли в сторону моста, наши – в ответ, только было собрались они в атаку, да, видать, духа не хватило. Не пошли. Но постреливать – постреливали все три дня, пока не подошел менять первую роту батальон мотострелков на БТР с приданным танковым взводом.

Солдат к медалям, офицеров к орденам представил комбриг. Вот только широко улыбнулась удача и вспорхнула на погоны к старшему лейтенанту Козлову военная жар-птица. Из штаба 40-й армии настоятельно порекомендовали комбригу представить командира роты к званию Героя Советского Союза.

Когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой. Операция «Мост» была одной из самых первых боевых удач советской армии в Афгане. Ну и исторические аналогии свою роль сыграли: Чертов мост Суворова в Альпах, Аркольский мост Наполеона. А мы что, хуже? Нет, и у нас свои герои есть, достойные, так сказать, наследники титанов прошлого.

Смогли бы эту боевую задачу выполнить другие солдаты и офицеры бригады? Мой ответ – да! Любое боевое подразделение 56-й ОДШБ выполнило бы этот приказ ничуть не хуже. Впоследствии мы участвовали и в более сложных и тяжелых в боевом отношении операциях. Только на войне у каждого своя судьба: кому пуля, кому орден, кому выговор, а кому и быстрая карьера. А большинству и совсем ничего, это уж кому как повезет.

Старшему лейтенанту Козлову повезло. Представить к званию Героя Советского Союза, присвоить вне очереди воинское звание капитана, направить на учебу в Академию. Выполнять! Ну так Герой Советского Союза капитан Козлов все это честно заслужил, за чужими спинами не прятался, в одной цепи с бойцами шел, вышестоящему командованию задницу не вылизывал, а самое главное: для такого боя потери у него в роте небольшие были.

Январь, февраль как в дурном сне прошли, вот и наша первая весна в Афгане подкатила. А весной в Афгане уже тепло, а иные дни даже жарко. В бригаду новые многоместные палатки привезли, кровати, матрасы, постельное белье, солдатам и офицерам новую полевую форму выдали, снабжение хоть и никудышнее, но все же было, да и научились уже солдатики жить-поживать да добро наживать в условиях, предоставленных Демократической Республикой Афганистан. Правда, к марту треть личного состава бригады по госпиталям мыкалась, не боевые потери – желтуха. Но все равно, хоть личного состава и мало, а война-то началась. Стали «духи» наши подразделения пощипывать: то колонну обстреляют, то на отдельно стоящую часть нападут, то часовых поснимают. Надо, надо воевать, товарищи десантники. Вы что сюда на отдых прибыли? Вам тут, понимаешь ли, не санаторий! А ну вперед!

Десантуру поротно, а когда и в составе батальона стали на боевые операции посылать.

Выписка из боевого формуляра в/ч 44585

Крупных боев не было, а по мелочи постреляли и порезали «духов», те тоже в долгу не оставались. Но серьезных потерь не было.

Тут надо еще и офицерам спасибо сказать. Помните? Я говорил, что всех раздолбаев при формировании бригады в нее и сплавили. Может, они с точки зрения кадровиков и вышестоящего командования и были раздолбаями, а вот по нашему солдатскому мнению нормальными командирами были. Козлы и «пидорасы» и среди них попадались, но было их меньшинство, и погоду в части они не делали. Да и за первые, самые тяжелые, три месяца с начала ввода бригады в Афганистан солдаты и офицеры не то что сроднились, не было такого, но вот уважали и считались друг с другом – это точно.

Не подставляли командиры ребят под пули, берегли, как могли, на крови их ордена не мечтали заработать, но и мы в долгу не оставались – пожрать да выпить всегда офицер от солдатских щедрот имел, да и трофеями мы делились.

А уж чтобы бросить ребят в бой, а самому в укрытии остаться, шкуру спасать, на такое и самый распоследний гондон не был способен.

Конечно, офицер – это офицер, а солдат – это солдат, и промеж ними всякое случалось. Но разбирались по-домашнему, почти по-семейному Виноват? Заполучи трендюлей! Больше так не делай. Все без обид, гауптвахт и трибуналов. Офицер беспредельничает, устав у него, бедного, засвербел? Так его свои остановят, объяснят, урезонят. Не успокоился? Не взыщи: на войне, как на войне, получишь от солдатского трибунала. Слухи такие ходили, но у нас в батальоне за время, что я служил, такого не было. А слухи… Так не доказано ничего, героически погиб при выполнении интернационального долга.

Вот так, значит, служили, по-всякому.

Весной 1980 года подкатил дембель и приказ об увольнении для весеннего призыва 1978 года. А в Афгане барахла, что в Союзе в страшном дефиците, было немерено. Бытовая электроника, джинсы, кожаные изделия, крестики – все было, чего только душа пожелает. Вот душа дембельская и возжаждала добра хапнуть да дома родных подарками побаловать, перед девчонками и знакомыми повыделываться. Пошло семеро ухарей из третьей роты через посты боевого охранения в самоволку. Раз в ближнее селение афганское заходят и в лавочку – дукан. А там товара мало, да и качества он невысокого. Дембеля-самоволыцики автоматиками поигрывают, торговцу грозят и матерно повелевают ему к завтрашнему дню все приготовить, а то помрет он, торгаш, смертью лютой. Тот все обещает сделать: жизнь-то дороже.

На следующий денек ухари забили косяк, курнули джарса[25] и опять через пост охранения проходят, а на том посту мой земляк Цукер стоял. Он их не пускать, ему в лоб кулаком заехали и дальше пошли. Ну не стрелять же в них, правда? А бежать закладывать товарищей своих, то есть доложить по команде об их самовольной отлучке, так это же «западло», он же не стукач. Промолчал Цукер, только лоб потер.

А в селении обкуренных интернационалистов уже засада поджидает. В минуту их всех холодным оружием положили, головы им отрубили, оружие забрали – и ищите ветра в поле.

Пока хватились, пока дежурная рота вниз пошла, времени много прошло. Три трупа безголовых нашли. Вот потому-то их стали звать «всадники без головы». А остальных? Искали остальных, искали… и местность прочесывали, и дома в кишлаках вверх дном ставили, и местных допрашивали. До декабря 1980 года искали, я как раз эти операции уже застал и принимал в них участие.

Вот только ничего и никого не нашли.

Слушок ходил, что этим делом «духи» долго похвалялись и якобы успели заснять на видеокамеру, как нашим ребяткам головы отрубали.

Дело «всадников без головы» нашу бригаду на весь Афган «прославило». Комбриг, комбат, командир третьей роты такой втык из штаба армии получили, что потом долго враскоряку ходили. У комбрига погоны затряслись и чуть не полетели. Командиру третьей роты очередное звание придержали и личное дело строгачом[26] подпортили капитально.

Цукеру, которого к тому времени представили к медали «За отвагу», наградной лист в штабе «зарубили».

Вроде как повезло «духам» наших порезать, среди своих прославиться, премии денежные за убитых десантников получить. Вот только… В августе 1981 года, работая по наводке армейской разведки, на одной из операций взяли мы отряд душманов, без боя взяли, из засады, неожиданно для них.

«Духи» и «ах» сказать не успели, как им стволы во лбы смотрят, умирать они не захотели, вот и сдались по-хорошему. Ну раз так… то их не били, только обыскали. Затем усадили кучей, а сами стали оружие их складывать. В основном давно устаревшие английские винтовки «БУР», советские автоматы ППШ, несколько пулеметов РПД, парочка китайских АК-47 и один АКС-74. И вот видит один солдатик, его из третьей роты к нам перевели, а на трофейном автомате АКС-74 – а такие только у десантников были – номер, ему хорошо знакомый. Он ротного зовет, еще раз номер сличили, тот автомат, тот самый, что у одного из наших «всадников без головы» был. Что тут началось… Я-то этих ребят погибших не знал, а мои сослуживцы с ними вместе первые месяцы в Афгане горюшко хлебали. Такое началось… Меня стошнило, а потом я отошел и больше в ту сторону, где пленные были, не смотрел, даже уши заткнул. А ведь к тому времени уже успел всякого насмотреться. Вот так закончилась история о «всадниках без головы».

Под бражку и спиртик мне земляки основные вехи славного пути нашей бригады и рассказывают. Я слушаю, мотаю на несуществующий ус и запоминаю. И после конца каждого рассказа кружку с брагой поднимал и пил с ребятами. Все выпито, все съедено и голова уже кружится. Я вопросительно посмотрел на земляков, мол, пора и честь знать, выдвигаться в расположение роты, спать. Но мое воспитание еще не было закончено.

Забью косяк я в трубку туго

И сразу угощу я друга…

Забили косячок мои наставники в сигаретку, пустили по кругу, пыхнули и мне показали, как дурь курить. Раньше, хоть у нас в городе издревле коноплей балуются, я наркотики не употреблял. А тут… ну не отказываться же! Пыхнул раз, второй и… улетел. Помню только, распевали ребята песенку:

Горит косяк, и у тебя глаза горят,

И это все той конопле благодаря.

И этот запах конопли

Нас отрывает от земли,

Нас отрывает от земли…

Да, было дело. Пыхали бойцы и командиры сороковой армии пыхали. Не только наша бригада этим отличалась. У Кандагарской мотострелковой бригады[27] даже прозвище было «раскумарочная». А что вы хотели? Дури этой валом было, стоила она копейки, купить не проблема, где хочешь, тебе ее продадут или обменяют. Водка дорогая, браги не напасешься, вот и приловчились наши интернационалисты скрашивать свои суровые будни косяками. Лично мне это дело не нравилось исключительно по физиологическим ощущениям (долбит сушняк, ржешь, как дебил, жрешь, как свинья), поэтому я, что называется, не злоупотреблял. Иногда пыхал, как говорится, за компанию, и все. Но многие на наркоту плотно сели. Ну что еще? Промедолом кололись, опием, но редко, разбавленным одеколоном иной раз баловались, спиртик технический (авиационный) употребляли. Но в основном все-таки пыхали. Все об этом знали, все без исключения, но помалкивали. Помню, стоит на вечерней поверке рота, как раз накануне очередного великого государственного праздника. В такие дни по традиции командир роты сам осуществляет вечернюю поверку. Зачитывается поименный список личного состава.

– Такой-то… – зовет ротный своего солдата.

– Ха-ха, – в ответ заливается воин.

Морщится офицер, но продолжает:

– Имярек … – зачитывается следующая по списку фамилия.

– О, хо-хо, ха-ха, – откликается солдат, комсомолец-интернационалист.

Хохочет рота, корчатся от смеха десантники, анекдоты офицер роте рассказывает, а не поверку осуществляет.

– Ха-ха, хо-хо, – громко радуются празднику и вечерней поверке бойцы.

Плюет ротный на список личного состава и уходит. Закончена поверка. А утром все как огурчики. Похмелья от косяков не было, вот только жрали или, как говорится, хавали, как… ну понятно как. Вот только не подумайте, что у нас в бригаде анархия была, знали, знали отцы-командиры, когда надо гайки закрутить и как это сделать, а когда лучше глаза закрыть – ничего не вижу, ничего не слышу. Да и мы, солдатня, тоже знали, когда можно и нужно, а когда лучше о дисциплине и воинской субординации вспомнить.

Вы уж нас не судите, только представьте: кинули бригаду – полторы тысячи молодых здоровенных парней – в чужую страну, в голое поле. Холод, голод, грязь, война, а в перерывах между операциями попытки хоть как-то подсобными средствами обустроить быт. Отдых? Развлечения? Даже и не мечтай, солдат. Твое развлечение – это марш-бросок по горам, твой отдых – это строительные работы. Скучно, тоскливо, тяжко. А так хочется отдохнуть, так хочется расслабиться, забыть обо всем, забыть… Эх, братишка, давай косяк, что ли, забьем?

На следующий после знакомства с историей бригады день я очухался на кровати, раскрыл сонные глазки и удивился: «Мамочка ты моя родная! А где же: „Рота подъем! Выходи строиться!“? И почему меня, хотя уже полдень, никто пинками с кровати не скинул?» Пока валялся на кровати, осматривался. Большая палатка, ткань двойная, влагу не пропускает такая ткань и в холод долго тепло в помещении сохраняет. По обе стороны палатки установлены два ряда двухъярусных железных коек, рядом тумбочки.

На земле деревянный настил из сколоченных досок, две чугунных печки-«буржуйки». У обоих выходов из палатки самодельные ящики для хранения оружия и боеприпасов. Вот и весь мой дом на полтора года.

Выхожу из палатки в курилку, там сидят мои новые сослуживцы, смолят «Смерть на болоте»[28], на меня ноль внимания.

– А что подъема не было? – присаживаясь на лавочку, спрашиваю я.

– Был, – равнодушно выпустив никотиновый дымок, отвечает мне собеседник. – И завтрак был, обед скоро.

– А меня почему не разбудили? – недоумеваю.

– Ты что, шнурок, совсем оборзел? – разозлился голый по пояс солдат и кинул в урну окурок, у него на худом плече синяя, искусно выколотая татуировка, изображающая парашютиста в свободном парении. Смерив меня недружелюбным взглядом, парень раздраженно добавил: – Тут тебе денщика нет, чтобы тебя будить. Сам встанешь.

– Да я не об этом, – слегка смутившись, пытаюсь объясниться я. – Где развод на ученья или работы, у вас что – каждый встает, когда хочет?

– Общий подъем в шесть часов, но обычно все встают в восемь к завтраку. Ты пьяный был да еще обкуренный, ребята, земляки твои, попросили тебя не трогать, дать возможность отдохнуть, а уж завтра вставай как все, – пояснил мне дежурный по роте, тоже с меланхоличным видом смоливший сигарету в курилке.

– А если бы офицеры зашли? – продолжаю недоумевать я.

– Ну и что? – Даже не глядя в мою сторону, дежурный сплюнул в лежавшую посреди курилки потрескавшуюся резиновую шину от ЗИЛа, промазал и, огорченно вздохнув, объяснил: – Раз спит человек, значит, ему положено. Если его пинками не подняли, значит, так надо. Не лезут офицеры в нашу жизнь, не их это дело. Мы все вопросы сами решаем, так, как нам надо. Понял?

Понял?! Конечно, все понял! Нет, вот житуха, прям по мне! Очень, очень мне бригада понравилась.

А вот обед совсем не понравился, плохо пропеченный черный хлеб – черствый и кислый, первое – жидкий супчик с сушеным картофелем, без мяса, второе – каша-сечка без масла, третье – я даже в ужасе глаза зажмурил: в бачке поверх компота плавают сварившиеся черви.

– Это они в сухофруктах жили и жрали, теперь мы их сожрем, – успокоил меня раздатчик, разливавший еду из армейских термосов, притащенных с батальонной кухни. – У нас такое блюдо мясной компот называют. Чего глаза вылупил? Привыкай!

Тарелки? Не было такой роскоши, не для нас она. Из котелков ели. Поешь, вымоешь котелок, а хочешь – и не мой, твое дело, можешь жрать из грязной посуды, только не удивляйся, если тебя отдельно от остальных есть заставят. Где ели? А кто где хочет! Столовой не было.

Еще мне не понравилось, что после обеда погнали на работу. Яма в глубину два метра, почва глинистая. Объяснили мне, как из этой глины кирпичи формируют, сушат, а затем из этих кирпичиков домики строят, бригаду обустраивают. Норма – на одного бойца двести кирпичей в день.

– А если я не буду? – попытался борзануть я.

– Все работают, и ты будешь, – спокойно сказал мне напарник по работе, маленький, худенький, одетый в одни выцветшие сатиновые трусы солдатик-башкир. – А если начнешь борзеть, мы тебя бить не будем, твоим земам скажем, они тебя и отмудохуют, они полное право имеют своего земляка воспитывать. Ну как, будем работать?

Двести кирпичей в день я научился делать через неделю, землякам меня мудохать и воспитывать не пришлось, они меня честно и сразу предупредили: «не вые…ся». Я и не выделывался, то есть стал вести себя прилично и достойно, им за меня краснеть не пришлось. Еще научился строить дома, штукатурить, делать двери и рамы из деревянных ящиков, которые ранее использовали для хранения боеприпасов. Приноровился воровать стройматериалы. Но это чуть позже, а пока:

– Тебя как хоть зовут? – недовольно и с оттенком легкого презрения спросил я, рассматривая этого задохлика. Если дело до драки дойдет, то я его соплей перешибу.

– Муха, – назвался щуплый солдатик и уселся на самодельный формовочный ящик.

– Позолоченное брюхо, да?

– Ты, шнурок, не борзей! – вылез из глиняной ямы еще один солдат. По виду узбек, поздоровее Мухи будет, пошире в кости, мышцы покрупнее. – У Мухи медаль «За отвагу», по сроку службы он ветеран, а ты шнурок, и кем еще будешь – неизвестно.

За отвагу? У этого дохляка?! Не может быть! Подкалывают, точно подкалывают.

– Да пошел ты! – презрительно сощурив глаза, нагло заявил я.

Развернулся и ушел в роту, думая завалиться в палатке на койке и проспать до ужина. Через десять минут после того, как я начал пролеживать бока на тощем матрасе, пришел мой землячок Колька и бесцеремонно, пинком ноги поднял меня с кровати.

– Будешь Муху обижать, – свирепо заявил он на мое удивление, – я тебя лично урою.

– ?! – Лицом я показал крайнее изумление и только потом спросил: – У него чего и вправду медаль, что ли?

– У первого в роте, – подтвердил земляк, – он летом восьмидесятого один в бою пятерых «духов» завалил. Отряд «духов» с тыла к роте зашел, а Муха в охранении стоял. Увидел их и начал из автомата шмалять, пока подмога не подошла, минут десять один бой вел. Когда «духи» нас увидели, то сразу свалили. Муха всю роту спас, зайди они к нам в тыл, половину бы в спину положили. Тебе за него тут любой горло порвет. Понял?

– Ага.

– На первый раз предупреждаю, – поднес землячок свой кулачище к моему сморщившемуся носу и добавил: – А теперь двигай работать, тут все пашут, ты не исключение.

– Коль! А что «шнурок» означает?

– Так это ты! – захохотал земляк и объяснил: – До года службы шнурок или шнур, год отслужил – ветеран, полтора – дембель, после приказа – гражданин. Ну я пошел, и ты не задерживайся…

Нехотя я поплелся обратно к глиняной яме. А там уже вовсю работа кипит. Разулся, снял штаны и молча залез в яму глину месить. Глину размачивают водой, месят ногами, полученным раствором заполняют формовочный ящик. Вытаскивают, опрокидывают сырые кирпичи на землю для просушки. И все заново. Технология сохранилась почти без изменения с древнейших времен, до нашей эры. Глина, вода, мускульная сила, высокая температура воздуха, вот и возводятся из необожженных глиняных кирпичей крепости, дворцы, дома – да, в общем-то, что угодно построить можно. Мы в бригаде дома и подсобные помещения строили. Грязная работа, тяжелая и муторная. Где-то час без перерыва работали. Потом вылезли покурить.

– Ты это… ну извини… я же не знал, – чуть смущенно обратился я к Мухе, усевшись на обляпанном коричневой глиной формовочном ящике. – Тебя на самом то деле как зовут? А то вроде и неудобно Мухой звать.

– Рифкат Муртазин, – протягивает мне сигарету усевшийся рядом маленький башкир. – Только зови меня, как и все, Мухой, меня так еще в школе прозвали, сам видишь, на кого я похож…

На кого ты похож? Да на настоящего солдата, вот на кого. В бою не дрогнешь, работать умеешь, перед товарищами не выделываешься. По виду маленький да тщедушный? Так это же ерунда! Зато весь ловкий, жилистый, выносливый, я хоть повыше и поздоровее буду, а уже устал, руки как свинцом налиты, ноги дрожат, а тебе хоть бы хны.

– А я Леха! – подошел ко мне и белозубо улыбнулся плотный и сильный узбек. – Если так, то Алишер Очелдыев, – протянул для пожатия ладонь. – Вместе будем службу тащить, мы с тобой одного призыва.

Жму Лехе руку, свое имя называю. Вот и познакомились, ребята. Перекурили, отдохнули малость – и работать. Вечером, уже после ужина, оставшись в курилке вдвоем с Мухой, небрежно так спрашиваю:

– Слушай! А ты как умудрился один столько «духов» положить? Может, расскажешь?

– Да ничего интересного, – как от кислятины, морщится Муха, безразлично поясняет: – Деваться некуда было.

Выписка из боевого формуляра в/ч 44585

Первый батальон на Алишах десантировали с вертолетов. Четвертый шел своим ходом на боевых машинах десанта. Под Алишахом советских гарнизонов не было. Афганские части воевать не хотели. Да и из их частей больше половины личного состава кто дезертировал, а кто и с оружием в руках перешел к душманам. Власть в Кабуле никто не признавал. А раз так, то пожалуйте, товарищи десантники, к бою, укрепите центральную афганскую власть, а то им самим воевать несподручно, да и неохота: убьют еще. Вас тоже убить могут? Ну уж извиняйте, назвались интернационалистами, вот и полезайте в пекло.

А в июле в Афганистане на самом деле пекло. В тени плюс сорок пять, на солнцепеке вода во фляжках чуть ли не закипает, пот высыхает, не успев выступить, по всей форме соляные потные пятна расползаются, подошвы ног горят в рваных армейских ботинках, иссыхает от жажды глотка, и все тяжелее и тяжелее становится тащить свой груз и оружие. Стволы автоматов и пулеметов, все металлические части оружия как раскаленные, тронь – обожжешься. Тяжелое прерывистое дыхание идущих в колонну по одному солдат. Уже еле поднимаются ноги, от тяжести РД ломит спину, руки безвольно обвисают. Лезет в ноздри горячая пыль и забивает рот, кружится голова, давно уж нет сил идти, а надо. Вот и прет, сгорая под беспощадным афганским солнцем, неполного состава рота к заданному участку. Где противник, сколько его? Никто не знает. Войсковая разведка еще толком не работает, сведения из афганских источников доверия не вызывают. Никто не знает и не может знать, кто из афганцев на кого тут работает. Вроде пятьсот «духов», а может, и меньше, вроде тут их базы, а может, и нет. Веселее маршируйте, товарищи десантники. Соколом! Соколом смотри, солдат! Пятьсот «духов» на неполного состава роту? На сорок измотанных жарой, истощенных от недоедания пацанов? Так это ж вам раз плюнуть – «духов» разбить, вы ж десантники, под такую вашу мать, вот и выполняйте приказ.

Разбитые поротно батальоны осуществляют оцепление указанных приказом населенных пунктов. Район охвата большой. Связь между подразделениями по рации. Если что, вопи в эфир о помощи, но лучше надейся только на себя. Пока помощь подоспеет, от тебя в таком бою только «вечная память» останется.

Остановилась у окраины кишлака рота, готовится к прочесыванию. По боевым группам распределены бойцы. На расстоянии около километра виден еще один кишлачок. Небольшой, по виду домов на пять. На картах он не обозначен.

Но все уже навоевались, вот и знают, что надо супротив этого кишлачка заслон установить, мало ли чего.

– Муха! – скрипит пересохшими голосовыми связками командир роты, капитан Акосов, глядя на шатающегося солдатика.

Рост у Мухи – метр с кепкой, вес – пятьдесят два кило. А амуниции на каждом солдате по пятьдесят килограмм навешано. Все шатаются, всем тяжело. А этот малыш с истощенным, худым детским лицом так вообще неизвестно откуда силы на каждый шаг берет.

– А..? – не по-военному откликается маленький, щупленький солдатик.

Хотел капитан на отклик «А?» употребить военную присказку: «Х…й на!», да не сказал: изморен пацан, вот-вот свалится. Надо ему хоть какую-то передышку дать.

– Оставляю тебя наблюдателем, – говорит Акосов и рукой показывает на виднеющийся вдали кишлачок. – Посматривай, увидишь кого – ракету вверх, сам, если что, в бой не ввязывайся, к домам отступай. Понял? С тобой, – ротный оглядел стоявших рядом бойцов, зацепился взглядом за здоровенного загорелого и хрипло дышащего десантника, – Донин остается, вдвоем наблюдение осуществляйте.

– Есть, товарищ капитан! – довольно ответил Донин.

Здоровый Донин, рыхлый, тяжело жару переносит. До усеру он отдыху рад. И потом, в охранении поспокойнее, не так опасно, как в кишлаке. Там больше шансов на пулю нарваться. Бой в незнакомом населенном пункте самый опасный. Особенно в самом начале. Ты противника еще не видишь, а вот он тебя уже на мушке держит. Бац! И ты труп. Нет, в охранении оно поспокойнее будет.

Группами по три-четыре бойца ушла рота в кишлак на прочесывание. Муха и Донин в арыке себе наблюдательный пункт выбрали. Арык – это мелиорационная канава, небольшая такая траншея, даже Мухе и то по пояс будет. По дну арыка ручеек тоненький струится, кроны деревьев его местами закрывают. Тенек, прохладная водичка – все почти как в садах для праведных, где мусульманам место в посмертии уготовано. Из кишлака уже стрельба доносится, а тут тяжесть РД скинули, водички попили, умылись, закурили, одно слово – рай. Стрельба доносится?! Так по звуку выстрелов определили, что это наши на психику давят, в основном в воздух пуляют или на крайний случай поверх голов. Ответных-то выстрелов нет. Уже минут тридцать как нет, стало быть, отсутствуют «духи» в кишлаке, или они попрятались, а раз так, то неймется отдохнувшему Донину, тянет его трофеями затариться.

– Я пойду, погляжу, чего там, – встает из арыка и хищно скалится он, – а ты тут оставайся.

– Стой! – пытается удержать его Муха.

Тот коротко боковым справа бьет Муху в челюсть.

– Заткнись, дохляк!

Донин, не пригибаясь, бежит мародерничать к ближайшему дому. Муха, потирая челюсть, смотрит ему вслед, потом вскидывает и, чуть помедлив, опускает вниз ствол автомата.

«Понимаешь, – позже рассказывал он мне, – такая была злоба, такая обида, хотел его убить. Донин и раньше до меня постоянно дое…вался. Сам видишь, сдачи-то я толком дать не мог. А тут такой удобный случай поквитаться. Никто не видит, можно грохнуть, а потом на „духов“ все списать. И… не смог, не смог, и все тут».

Залег Муха обратно в арык, челюсть болит, зубы шатаются. Вспомнил, как еще в школе все над ним смеялись, каждый обидеть норовил, и чуть не заревел от обиды. «Ну почему же я такой маленький уродился? Разве я виноват?»

Вытри сопли, солдат! Оружие к бою! Смотри, Муха, ползут «духи» к кишлаку, в спину ребят долбанут. Не ждут наши этого удара, передушат их «духи» на узких улочках кишлака. А много-то их как! Около сотни будет. К бою! Под такую мать! К бою!!!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.