После отречения. Первые дни

После отречения. Первые дни

Главнокомандующий фронтом не ошибался. 2 (15) марта 1917 г., в четверг, император записал в своем дневнике: «Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т. к. с ним борется соц. – дем. партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2^ ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг… Кругом измена и трусость, и обман!»1

В 17:18 Клембовский из Ставки отправил командующим войсками Московского, Казанского, Иркутского, Приамурского, Одесского военных округов и наказному атаману Войска Донского следующую телеграмму: «Ожидается разрешение на опубликование Высочайшего акта, долженствующего успокоить население. Временным правительством в Петрограде принимаются меры для водворения порядка в столице. В Москве наступило успокоение. Наштаверх просит принять все необходимые меры для избежания эксцессов и выражает уверенность, что войска вверенного Вам округа будут вполне спокойны»2. Клембовский имел в виду проект Манифеста о передаче трона Алексею при регентстве Михаила Александровича, в котором имелся следующий пассаж: «Заповедуем Сыну Нашему, а равно на время его совершеннолетия Его Правителю Империи править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены». Этот текст был отправлен в Псков Данилову Алексеевым в 19:403.

Фактически, как верно отмечает Е. И. Мартынов, решение об отречении было принято Николаем II по требованию высших начальников армии раньше, чем такое требование было предъявлено ему Временным комитетом

Государственной думы. Именно поэтому, узнав о выезде из Петрограда Шульгина и Гучкова, император потребовал текст своего отречения назад, на что получил отказ4. Кандидатура ненавистного Гучкова была особенно неприятна Николаю II, но выбора у него уже не было. Лидер октябристов не скрывал своего торжества и еще 1 (14) августа публично заявил, что планирует ехать в Псков для предъявления императору акта об отречении, а на вопрос, что делать, если тот откажется его подписать, ответил: «Божья воля. Волны народного гнева смоют династию»5.

Таково было настроение этого момента. «Неизбежное свершилось, – гласила передовица «Русских Ведомостей» от 2 (15) марта. – Гром грянул. Когда политика, справедливо названная “диктатурой безумия” и поставившая своей целью не спасение России, а сохранение губящего Россию порядка безответственного управления, поставила страну на край пропасти, инстинкт народного самосохранения с неудержимой силой проложил себе дорогу. Когда всем стало ясно, что никакими усилиями нельзя постепенно распутать гордиев узел, завязанный темными силами и затягивавшийся все туже мертвой петлей на горле страны, поднялся меч, чтобы рассечь этот узел… В столкновении правительства со страной вмешалась та сила, в которую народ вложил сейчас цвет своей жизненной мощи – вмешалась армия. Петроград в короткое время оказался в руках вооруженных сил, восставших против старого правительства, но признавших власть и права Думы. Временный комитет из лидеров думских фракций взял на себя заботы по сохранению порядка и руководство важнейшими отраслями управления»6.

В этом изложении легко угадываются черты, какими хотели наделить переворот его организаторы. Они еще не понимали того, что произошла революция, контролировать которую они будут не в силах. Им еще верилось или хотелось верить, что права Думы на руководство страной не подлежат сомнению. Делегация победителей выехала с Варшавского вокзала Петрограда 2 (15) марта в 15:00. Препятствий не было: железнодорожные служащие подчинялись и оказывали полную поддержку. Эшелон состоял из паровоза и одного вагона и по пути задержался дважды – в Гатчине, где думцы безрезультативно ждали встречи с Н. И. Ивановым (его эшелон все еще стоял около станции Вырица), и в Луге, где толпы солдат и жителей города попросили Гучкова выступить. После того как он обратился к ним с приветственной речью, поезд продолжил свое движение и прибыл на станцию Псков примерно в 22:007. Делегаты Думы приехали вместе с красногвардейцами, украшенными красными бантами, и привезли с собой в Псков «Известия Совета рабочих депутатов»8.

В разговоре с Николаем Гучков не церемонился: вошедший в вагон Рузский застал момент, когда посланец Петрограда рассказывал о том, как на сторону революции перешел гарнизон. Особенное впечатление произвел рассказ о том, как это сделал его конвой. «На вопрос царя, что ему теперь делать, – вспоминал генерал, – Гучков тоном, не допускающим двух решений, заявил: – Вам надо отречься от престола»9. Возможно, Рузский сгустил краски: в ожидании делегации Временного комитета Государственной думы Николай II все больше стал склоняться к мысли об отречении за себя и сына. Именно к этой версии и был сведен подписанный им в конечном итоге документ10.

В любом случае отказ монарха от короны был уже предопределен. Главнокомандующий Северным фронтом имел основания для того, чтобы заявить потом: «Я сделал все, чтобы отречение и все сопутствовавшее этому прошло гладко»11. В начале первого часа ночи 3 (16) марта Гучков и Шульгин информировали Алексеева (с просьбой передать эту информацию Родзянко) об отречении в пользу Михаила и о назначении главой правительства князя Г Е. Львова, а Верховным главнокомандующим – великого князя Николая Николаевича (младшего)12. Таким образом, первые новости о том, что произошло в Пскове, ушли именно в Могилев.

Борисов в цитируемом уже письме пытается доказать, что ни Алексеев, ни он не имели отношения к военному заговору против монарха, но то, как он это делает, скорее приводит если не к обратному выводу, то к подозрениям в неискренности этих оправданий. Так, например, он признается, что присутствовал при составлении Алексеевым телеграмм главнокомандующим фронтами и, читая их позже, до публикации в «Царском вестнике», не находил в них ничего крамольного: «Но тогда, не видя ни в чем измены Алексеева, читал невнимательно, считая себя очевидцем событий»13.

Отрекшись, Николай II, сказал генералу Воейкову: «Что мне оставалось делать, когда все Мне изменили? Первый Николаша…» – и показал телеграммы командующих фронтами (генералу Воейкову. – А. О.)»14. Почему же так очевидно навязывал свою точку зрения императору Алексеев? Судя по всему, его беспокоил только тыл, а доверие, которое генерал питал к «народным представителям», было, судя по всему, абсолютным. Никому в Ставке и в голову не могло прийти, что события затронут основу армии – дисциплину. В 1922 г., вспоминая эти дни, Борисов был более искренен: «Алексеев вошел ко мне в комнату и сказал: “Поздравляю вас с конституционной монархией”. Он был доволен и спокоен за будущее войны, а с нею и всей России. Я спросил: “Отчего не с республикой?” Алексеев ответил: “Для республики у нас нет готовых людей”. Этот ответ Алексеева показывает глубину его государственного взгляда»15. Сразу же после того, как отречение стало неизбежным, и еще до того, как оно фактически состоялось, военные лихорадочно занялись назначением тех, кто, по их мысли, мог справиться с ситуацией и восстановить порядок.

2 (15) марта по просьбе Временного комитета Думы Алексеев испросил у уже бывшего императора разрешения на перевод в Петроград командира 25-го армейского корпуса Особой армии – популярного и энергичного Л. Г Корнилова. Хорошо образованный, знавший несколько европейских и азиатских языков, инициативный, не боявшийся никогда ответственности, храбрый человек, жесткий по отношению к себе и подчиненным, он слыл среди знавших его людей образцовым солдатом. Командующий

Особой армией генерал В. И. Гурко добавлял к этому еще одно ценное качество Корнилова – он всегда был готов учиться. Этот генерал, бежавший из австрийского плена в августе 1916 г., должен был привести столичный гарнизон в порядок. Николай II согласился с этим предложением и одновременно приказал отряду генерала Иванова возвращаться в Могилев. Вопрос о новом Главковерхе – великом князе Николае Николаевиче (младшем) – был также решен единогласно16.

3 (16) марта телеграммы о назначении его на пост председателя Совета министров пришли вместе от начальника штаба Северного фронта – старого и верного сподвижника великого князя еще по старой Ставке – генерала Ю. Н. Данилова17. Алексеев немедленно известил Николая Николаевича (младшего) о новом назначении, испрашивая его указаний относительно командования армиями и флотами, а также войсками Кавказского фронта и управления Кавказом. Временно исполнять должность командующего Кавказской армией великий князь назначил генерала Юденича, вопрос о наместнике остался открытым, так как эту должность Николай Николаевич (младший) хотел оставить за собой. До его приезда полномочия Верховного главнокомандующего перешли к Алексееву18.

Победители ликовали. 2 (15) марта, обращаясь к собравшимся в Екатерининском зале «морякам, солдатам и гражданам», Милюков заявил об образовании Временного правительства. Он был настроен патетически: «Мы присутствуем при великой исторической минуте. Еще три дня назад мы были в скромной оппозиции, а русское правительство казалось всесильным. Теперь это правительство рухнуло в грязь, с которой сроднилось, а мы и наши друзья слева выдвинуты революцией, армией и народом на почетное место членов русского общественного кабинета. Как могло получиться это событие, казавшееся еще так недавно невероятным? Как произошло то, что русская революция, низвергнувшая навсегда старый режим, оказалась чуть ли не самой короткой и самой бескровной из всех революций, которые знает история?! Это произошло потому, что история не знает другого правительства, столь глупого, столь бесчестного, столь трусливого и изменнического, как это. Ныне низвергнутое правительство, покрывшее себя позором, лишило себя всяких корней симпатии и уважения, которые связывают всякое сколько-нибудь сильное правительство с народом»19.

Победитель заявил слушателям о том, что идет формирование нового правительства, что во главе его встанет князь Львов, а сам он возглавит Министерство иностранных дел. Лидер кадетов обещал, что теперь предательств и разглашений русских секретов не будет. На вопрос о том, кто избрал новых вершителей судеб России, последовал вошедший в историю ответ: «Нас избрала русская революция»20. Милюков вспоминал о триумфе своего выступления: «Речь эта была встречена многочисленными слушателями, переполнившими зал, с энтузиазмом, и оратор был вынесен на руках по ее окончании»21. В эти дни говоривших речи часто носили на руках.

Возможно, это было причиной, что они не сразу обратили внимание на окружавшие их признаки новых политических реалий.

Таврический дворец представлял собой картину, которая вряд ли давала основания для радужных умозаключений: «Солдаты, солдаты, солдаты, с усталыми, тупыми, редко с добрыми или радостными лицами; всюду следы импровизированного лагеря, сор, солома; воздух густой, стоит какой-то сплошной туман, пахнет солдатскими сапогами, сукном, потом; откуда-то слышатся истерические голоса ораторов, митингующих в Екатерининском зале, – везде давка и суетливая растерянность»22. Эта масса только временно могла пойти за столь чужими и, как скоро станет ясно всем, чуждыми ей лидерами. Собственной же силы у них не было. «Сразу же сказался дефект партии, – отметила позже член ЦК кадетов. – Генералы у нас есть, а армии нет. У левых армия огромная, но нет ума в центре. Или не хватает. Но в первые дни мы не отделяли себя от левых»23. Вскоре за это пришлось платить.

«Какая злая ирония судьбы заключается в этих словах Милюкова, – вспоминал в эмиграции один из его слушателей, – ибо, представляя жалкую и бездарную карикатуру на царское правительство, они в то же время дали поразительно верную характеристику будущего Временного правительства, членом которого состоял сам Милюков, правительства, которое заслужило дружное презрение со стороны русского населения, исключая разве самих бывших “министров”, их партийных поклонников и соратников»24. Будущее страны в первые дни революции казалось таким ясным: это должна быть конституционная монархия. 3 (16) марта была опубликована декларация нового правительства, оглашавшая его состав и задачи25. Она звучала довольно пафосно: «Временный комитет членов Государственной думы при содействии и сочувствии столичных войск и населения достиг в настоящее время такой степени успеха над темными силами старого режима, который позволяет ему приступить к более прочному устройству исполнительной власти»26.

Заявляя об образовании и составе Временного правительства, Родзянко и Львов, подписавшие этот документ, перечислили и основные направления своей политики: 1) немедленная и полная амнистия по политическим и религиозным делам (включая военные мятежи); 2) свобода слова, печати, собраний, стачек; 3) отмена всех сословных и вероисповедальных ограничений; 4) немедленная подготовка к созыву Учредительного собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования; 5) замена полиции милицией с выборным начальством и подчинение милиции органам местного самоуправления; 6) выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования; 7)«неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении»; 7)«при сохранении строгой воинской дисциплины в строю и при несении военной службы – устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам, Временное правительство считает своим долгом присовокупить, что оно отнюдь не намерено воспользоваться военными обстоятельствами для какого-либо промедления по осуществлению вышеизложенных реформ и мероприятий»27.

Глава этого правительства, впрочем, не вызывал столь общего презрения, во всяком случае, поначалу. Его приветствовали почти все. Однако от приветствий его политика от этого не становилась привлекательной. «Князь Львов, – вспоминал И. Г. Церетели, активно работавший в Исполкоме Петроградского совета, – имел за собой долгую карьеру земского деятеля и завоевал общее уважение не только среди либералов, но и в демократических кругах своей работой по распространению образования среди масс крестьянства и по поднятию культурного уровня народа вообще. В этой области он показал себя организатором крупного масштаба, и этот престиж вознес его на пост главы первого революционного правительства. Но в области большой политики он чувствовал себя не на своем месте – отсюда та уклончивость его поведения, к которой он прибегал при всех мало-мальски затруднительных случаях и которая давала его противникам основание говорить о “византинизме” его характера… Его уклончивые манеры объяснялись не “дипломатничанием”, а обыкновенной нерешительностью»28.

Впрочем, не отличался решительностью и Исполком Петросовета, так и не решивший в первые дни своей работы, что делать со свалившейся на его плечи ответственностью. Он дипломатично призывал пресекать проявления анархии, насилие над офицерами, «.все бесчинства и грабежи, врывания в частные квартиры, расхищение и порчу всякого имущества, бесцельные захваты общественных учреждений»29. «Главным фактором отказа от участия во власти была война, – вспоминал один из его членов. – Принять власть в то время, как свыше 10 миллионов людей было под ружьем, демократия не могла, так как не знала, как относиться к армии и к войне»30.

Вскоре это незнание проявило себя в полной мере. Ожидаемое успокоение не пришло. 3 (16) марта Родзянко известил Алексеева, что «в Петрограде вспыхнул новый солдатский бунт», и в новых условиях кандидатура Михаила Александровича в качестве императора, а не регента в малолетство наследника Престола «.ни для кого не приемлема, и вероятна гражданская война». В связи с этим он просил рассмотреть возможность задержать обнародование манифеста об отречении31.

Теперь, когда Временный комитет Государственной думы оказался под сильным влиянием левых партий, ради спасения от внутреннего конфликта и в качестве гарантии восстановления порядка он предлагал новые уступки – собрать Учредительное собрание для определения формы правления в России. Эти предложения не вызвали у Алексеева положительной реакции, и он предложил собрать совещание главнокомандующих фронтами в Могилеве 8 или 9 марта. Словам Родзянко Наштаверх уже не верил, считая, что авторитет Временного правительства достаточен для удержания ситуации под контролем32. Большинство командующих, за исключением Сахарова, сочли невозможным ни проведение совещания, ни задержку манифеста.

Николай Николаевич (младший) добавил к этому абсолютное непризнание идеи Учредительного собрания33.

«Великий князь Михаил Александрович, – вспоминал князь П. Д. Долгоруков, – был соломинкой, за которую хотел Милюков ухватиться, когда Россия начинала тонуть»34. Как всегда, соломинка оказалась плохой опорой. 3 (16) марта Михаил отказался от власти вплоть до определения Учредительным собранием формы правления35, 8-12 (21–25) марта все остальные члены династии отказались от своих прав на престолонаследие и удельные земли36. 3 (16) марта на заседании Исполкома Петросовета обсуждалась судьба членов императорского дома. Было решено настаивать на аресте императора, его брата подвергнуть фактическому аресту, объявив его состоящим под надзором революционной армии. Наиболее изощренная и осторожная позиция была выработана к третьему лицу: «По отношению к Николаю Николаевичу ввиду опасности арестовать его на Кавказе, предварительно вызвать его в Петроград и установить в пути строгое над ним наблюдение»37.

На особую любовь или уважение со стороны руководителей созданных революцией органов великий князь рассчитывать явно не мог. И не только в Петрограде. «Имя б. великого князя, – вспоминал председатель тифлисского Исполкома Совета солдатских депутатов С. И. Верещак, – не пользовалось ни положительной, ни отрицательной популярностью. Ничего яркого, что бы врезывалось в представление солдата, им проявлено не было. Популярность являлась уделом генералов, руководивших операциями армии. Для нас он был великим князем, изгнанным на Кавказ, и только»38. Отношение к окружению наместника было ничуть не лучшим: «Это был какой-то штаб-двор, из которого в среду высшего командного состава поползли неведомые раньше интриганство и политиканство»39.

«Все перевернулось вверх дном, – вспоминал курсовой офицер тифлисского Михайловского военного училища, – Грозное начальство обратилось в робкое, вчерашние монархисты – в правоверных социалистов, люди, боявшиеся сказать лишнее слово из боязни плохо связать его с предыдущим, почувствовали в себе дар красноречия, и началось углубление и расширение революции по всем направлениям. В общих чертах революция в Тифлисе вышла действительно малокровной, все протекало удивительно мирно, некого было даже хоронить в качестве революции. Городовые, например, стояли на улицах дня три, пока постепенно не заменены были милицией»40. Эксцессов не было, улицы города покрылись красными флагами, а над дворцом наместника продолжал развиваться Георгиевский штандарт, все казалось спокойным. Под аплодисменты собравшейся толпы были освобождены арестованные, но нападений на офицеров и генералов на улицах не было41.

Николай Николаевич (младший) очень гордился тем, что Кавказ пребывает в спокойствии: он с явным удовольствием подчеркивал тот факт, что в крае, находящимся под его властью, сохраняется порядок42. Цена этой стабильности быстро девальвируется. Полиция была разогнана, реальную силу представляли только войска, которые оставались лояльными к командирам, но в городе возникала система власти, параллельная военной и гражданской структурам43. Если великий князь плохо понимал то, что уже начало происходить в Тифлисе, то не удивительно, что он, мягко говоря, не ясно представлял себе положение дел в Петербурге и Москве. 3 (16) марта он отправил на имя князя Львова телеграмму с просьбой держать его в курсе событий. «При этом условии могу, – сообщал он, – с Божьей помощью, как Верховный главнокомандующий, исполнить свой долг по руководству армиями и подведомственными мне губерниями тыла, ставя в то же время Вас в известность относительно общих мероприятий, принятие коих правительством будет являться, по моему мнению, необходимым для обеспечения победоносного окончания войны»44.

После этого Алексеев провел разговор по прямому проводу с Гучковым, убеждая его, что правительство должно обратиться к армии и к народу с обращением о необходимости довести войну до победного конца, и также просил его не вести общения с армиями вне Ставки. Новый военный министр обещал сделать все, о чем его просил генерал45. Ставке пришлось отказаться от своих программных положений на следующий день, принесший много неприятностей Алексееву. Еще вечером 2 (15) марта Наштаверх, узнав о депутации от нового правительства, прибывшей в тыл Северо-Западного фронта и обезоруживающей там жандармов, потребовал от Родзянко прекратить такие поездки и впредь не отправлять депутатов без предварительного предупреждения командующих фронтами. 3 (16) марта Родзянко ответил, что никаких делегаций Временный комитет Государственной думы на фронт не посылал46.

4 (17) марта Алексеев докладывал Николаю Николаевичу (младшему) о том, что на фронт начинают проникать идеи, заложенные в Приказе № 1, и что они приносят самое разлагающее действие. Развитие событий вызывало у генералитета шок. «Генерал-адъютант Рузский телеграфирует, что после опубликования манифестов (об отречении Николая и Михаила. – А. О.) не должно быть почвы для внутренней борьбы и нарушений нормальной жизни страны»47. Между тем ничего похожего на спокойствие не было. «Донося об изложенном Вашему Императорскому Высочеству, докладываю, что одновременно с сим по всем этим вопросам я спишусь с председателем Государственной думы и военным министром, указывая, что при продолжении подобной неурядицы, зараза разложения быстро проникнет в армию, и армия станет небоеспособной»48.

В тот же день Алексеев отдал предписание главнокомандующим фронтами, в котором говорилось следующее: «Из Петрограда начинают разъезжать и появляться в тылу армии какие-то делегации, именующие себя делегациями от рабочей партии и обезоруживающие полицию и офицеров. Прошу принять самые решительные меры, чтобы этот преступный элемент не проникал в армии, имея на узловых станциях достаточно сильные караулы. Если же таковые шайки будут появляться, то надлежит их захватывать и предавать тут же на месте военно-полевому суду. Нам всем надо принять решительные меры, дабы дезорганизация и анархия не проникли в армию»49.

Но это распоряжение действовало недолго. Почти сразу же генерала вызвал к аппарату Юза военный министр. Гучков убеждал Алексеева в том, что обстановка в столице быстро нормализуется и вскоре это почувствуется и на фронте. Алексеев счел необходимым разъяснить свою позицию. Генерал считал, что в тыл армии прибывают разбежавшиеся нижние чины Петроградского гарнизона, поэтому он и отдал приказ о предании их военно-полевым судам, «по возможности на месте для быстрого приведения в исполнение приговоров»50.

«Время, действительно, тревожное и трудное, – отмечал Алексеев 7 (20) марта. – Помощь нужна в том именно смысле, как я сказал – нравственная поддержка умеренного правительства в его борьбе с крайними. Последних нужно обуздать, ибо только тогда возможно работать, обеспечить армию и не упустить ее боеспособности»51. Эти слова были обращены к Генбери-Вилльямсу, в них еще чувствуется тон уверенного в своих силах и ясно видящего стоящие перед собой задачи человека. Очень скоро этот тон исчезнет, а генерал убедится, что в его поддержке «умеренное правительство» не нуждается. Более того, поддержка от нападок «крайних» довольно быстро понадобится ему самому. Военный министр не поддержал распоряжений начальника штаба Ставки о введении военно-полевых судов для агитаторов, однако соответствующее распоряжение генерала очень скоро стало известно революционной общественности.

Уже через 5 дней после его подписания, 9 (22) марта «Правда» поведала о нем своим читателям в статье «Расстрелять?», содержащей следующий комментарий: «Алексеев и Н. Н. Романов – друзья и ставленники отставного царя. И они идут по его стопам: опять военно-полевые суды и расстрелы для революционеров. И нас хотят уверить, будто такие господа дадут России свободу. Нет! Не свободу они дадут, а военно-полевые суды, виселицы, расстрелы. Чего же смотрят Гучков и кн. Львов? Неужели они думают, что у Романова и Алексеева не найдется веревки и для них? Разве простят Романовы свои теперешние огорчения? Как понять, что Временное правительство терпит на высших должностях таких явных, таких наглых реакционеров?»52 Эти упреки были безосновательны. Гучков не потворствовал «наглым реакционерам», скорее наоборот. Что касается Алексеева, то он, очевидно, все еще не понимал ни масштабов произошедшего, ни того, что на самом деле представляли собой Временное правительство и его военный министр. Тот говорил собеседнику в Могилеве: «Убедительно прошу не принимать суровых мер против участников беспорядка; они только подольют масла в огонь и помешают тому успокоению в центре, которое теперь наступает. Без центра мы не успокоим и фронт»53.

Прежде всего, после разговора по Юзу с Гучковым начальник штаба Ставки был вынужден уступить «требованиям представителей освобожденной армии»: в результате был опубликован и разослан знаменитый

Приказ № 1 по Петроградскому гарнизону54. «Возможно, – писала «Таймз» 13 ноября 1917 г., – что авторы Приказа № 1 не ожидали таких внезапных и стремительных последствий. Если это так, то данный факт говорит много об их сообразительности и мало о патриотизме»55. Эту оценку можно назвать исчерпывающей. Автор документа – присяжный поверенный Н. Д. Соколов – был убежденным «оборонцем», специализировался на политических процессах и, не связанный абсолютно ничем с армией, считал, что таким образом проще всего будет укрепить боеспособность армии56.

«Для революционеров, которые писали Приказ № 1, – не без оснований отмечал А. Дош-Флеро, – дисциплина была признаком империализма, и она была не нужна свободным солдатам-гражданам новой России. “Вы будете сражаться как львы за свободную республику”, – кричали лидеры революции солдатским массам, которые бросили свое оружие, и массы отвечали “Да, да!” в сердечном хоре. “Революционная дисциплина, которую каждый человек чувствует в своей душе, погонит солдат германского царя с русской земли”, – кричали ораторы на заседаниях Совета солдатских и рабочих депутатов, в казармах полков, на перекрестках улиц, где собирались солдаты»57.

4 (17) марта, связавшись с Алексеевым и получив информацию об изменениях, произошедших в Петрограде, Николай Николаевич (младший) прислал новую версию своего приказа. Именно ее, за подписью нового Главковерха, Алексеев приказал зачитать в войсках. Она содержала призыв повиноваться законным начальникам и «спокойно ожидать изъявления воли русского народа»58. Менее многословно и более емко подвел черту свершившимся событиям маршал (в 1917 г. – генерал-лейтенант, командир 12-й кавалерийской дивизии) Маннергейм: «Последняя остававшаяся сила из структур России ушла тогда, когда Царь был вынужден отречься и отказаться от наследования своего сына. Отказ великого князя Михаила от Короны на следующий день подтвердил этот факт»59.

Эти события ввергли часть военных в состояние полной прострации. «Военный сборник» известил своих читателей о свершившихся переменах сообщением «Государственный переворот в России»: «В последние дни февраля месяца 1917 года в Петрограде среди рабочих началось освободительное движение, имевшее целью свергнуть существовавший строй управления государством, выражавшийся в притеснениях, произволе и отсутствии рационального руководства страной, повлекшего за собою, между прочим, полное расстройство транспорта и вызвавшего тяжелый продовольственный кризис в стране и главным образом в столице… Государственная дума, не считая возможным при данных обстоятельствах подчиниться повелению о роспуске ее, стала на сторону народного движения и выделила из себя Временное правительство, во главе которого стал председатель Государственной думы Родзянко и в состав которого вошли депутаты различных прогрессивных партий. Солдаты и рабочие признали это Временное правительство, и целые части спешили засвидетельствовать ему свою преданность. Министры прежнего режима были арестованы и заменены комиссарами нового правительства с князем Львовым во главе (подчеркнуто мной. – А. О.)»60.

Из текста сообщения официального органа Военного министерства с полной уверенностью можно было сделать несколько выводов: государственный переворот поддержан страной, которой теперь управляет Временное правительство то ли с Родзянко, то ли со Львовым во главе и армией; вопрос о монархии будет решен Учредительным собранием61. Как же мыслили в это время избранники народа? 14 марта, в разгар революционных событий, Поливанов сказал Ноксу: «Сейчас вы увидите, что все будет хорошо». На следующий день англичанина успокаивал уже Родзянко: «Мой дорогой Нокс, Вы не должны волноваться. Россия – большая страна, и может позволить себе одновременно вести войну и управиться с революцией»62. Львов также находился в восторге от происходившего. «Вперив взор в потолок, – вспоминал князь Г Н. Трубецкой, – он проникновенно шептал: “Боже, как все хорошо складывается!.. Великая, бескровная…”»63

Вспоминая о настроениях, витавших в это время среди героев Февральской революции, один из ее очевидцев не мог удержаться от того, чтобы не вспомнить слова Карлейля: «Это был вид миража, выработанного верой»64. Первые документы новой власти были явным тому свидетельством. 7 (20) марта Родзянко обратился к крестьянам от имени Государственной думы. Он призывал их защитить свободу и ради ее завоеваний обеспечить хлебом и продуктами армию, чтобы она не допустила поражения и восстановления старых порядков.

Неясно было, каковы, собственно, эти значимые для крестьян завоевания, но, впрочем, перспективы были прекрасны: «Нет больше старой власти, расточавшей народное состояние. Г Дума создала новое правительство для того, чтобы установить новый государственный строй и поднять народное хозяйство»65. Ректор Московского университета М. К. Любавский одним из первых выступил с инициативой приветствия Родзянко от университета, в котором высказывалась вера в то, что Дума объединит страну и выведет ее из кризиса66. Мираж прошел быстрее, чем вера. Во всяком случае, вера в правильность действий и в собственные силы. Буквально через два года Родзянко уже доказывал обратное, защищаясь от обвинений в подготовке и активном участии в «перевороте 27 февраля»67. Обстановка первых дней после отречения императора была такой, что либералы буквально опьянели от своей победы. Один из них – В. Д. Набоков – через год с небольшим описал общее настроение, преобладавшее тогда в Петрограде, именно как «опьянение переворотом, бессознательный большевизм, вскруживший наиболее трезвые умы»68. В это время они делали и говорили многое о своей деятельности до революции или до переворота, как они предпочитали называть эти события. Уверенность в себе была еще полной. В первые дни после революции в выступлениях победителей почти не было дипломатии, во всяком случае, в оценке собственных действий в прошлом.

8 (21) марта 1917 г. в Александровском зале Петроградской Городской думы состоялось заседание Центрального ВПК с участием различных общественных и промышленных организаций. Военный и морской министр нового правительства А. И. Гучков обратился к собравшимся с речью: «Господа, почему наши военно-промышленные организации сыграли ту роль, которая выпала на их долю за последние дни? Нет ли какого-нибудь противоречия, какой-либо несвязки между первоначальными основными задачами, которые поставила себе русская общественность, создав два года тому назад военно-промышленные комитеты и раскинув громадную сеть нескольких сот организаций по всей России, и – вот этим концом, этим участием наших организаций в событиях последних дней?»69 Ответ Гучкова на поставленный самому себе вопрос почти дословно напоминал доводы, высказанные Челноковым и Львовым при встрече с представителями британской делегации в Москве в начале года. Во всем виновато было правительство, которое своим нежеланием идти на сотрудничество привело ВПК к следующему выводу: «…при наличии современной власти победа для России невозможна, так что приходится включить в нашу программу сотрудничества с властью и помощи войне – необходимость свержения этой власти, ибо только при этом условии являлись шансы на победу»70. Это не было следствием экзальтации победителя: вплоть до своего политического краха Гучков придерживался этой версии событий. Так, выступая 7 (20) апреля 1917 г. в Киеве, он заявил: «Уже полтора года назад мы поняли, что мы сознали, что благополучное разрешение кризиса невозможно, что путь компромисса привел бы к гибели России со всеми последствиями позорного поражения. Стало ясно, что спасение только в одном – покончить счеты со старым режимом ценой каких угодно жертв, даже путем государственного переворота»71.

Что же касается позиции кадетов, то она была хорошо изложена через полгода после февральских событий П. Н. Милюковым: «В ответ на поставленные Вами вопросы, как я смотрю теперь на совершенный нами переворот (на Февральскую революцию. – А. О.), чего я жду от будущего и как оценивают роль и влияние существующих партий и организаций, пишу Вам это письмо, признаюсь, с тяжелым сердцем. Того, что случилось, мы, конечно, не ожидали и не хотели. Вы знаете, что цель наша ограничивалась достижением республики или же конституционной монархии с императором, имеющим лишь номинальную власть. Полной разрухи мы не хотели. Мы полагали, что власть сосредоточится и останется в руках первого кабинета, что временную разруху в армии остановим быстро и, если не своими руками, то руками союзников, добьемся победы над Германией, отплатим за свержение царя лишь временной отсрочкой победы. Надо сознаваться, что некоторые даже из нашей партии указывали нам на возможность того, что произошло потом, да мы и сами не без некоторой тревоги следили за ходом организации рабочих масс и пропаганды в армии. Возмутительная постановка вопроса о мире без аннексий и контрибуций помимо полной своей бессмысленности уже теперь в корне испортила отношения наши с союзниками и подорвала наш кредит… Мы должны признать, что нравственная ответственность за совершившееся лежит на нас, то есть на блоке партий Государственной думы. Что же делать теперь, спросите Вы. Не знаю. То есть внутри мы оба знаем, что спасение России в возвращении к монархии, знаем, что все события последних месяцев ясно показали, что народ не способен был воспринять свободу, что масса населения, не участвующая в митингах и съездах, настроена монархически, что многие и многие, голосующие за республику, делают это из страха. Все это ясно, но признать этого мы не можем. Признание есть крах всего дела и всей нашей жизни, крах всего мировоззрения, которому мы являемся представителями. Признать не можем, противодействовать не можем, соединиться с теми правыми, с которыми так долго и с таким успехом боролись, тоже не можем. Вот все, что могу сейчас сказать»72. Удивительно верно оценил П. Н. Милюкова Дж. Бьюкенен: «В политике он – пятилетний младенец»73.

После отречения Николай II отправился в Ставку. Таковым было первое его желание – вернуться в свой штаб и попрощаться там «со всеми»74. 3 (16) марта около 9 часов утра императорский поезд подошел к длинной, открытой, так называемой военной платформе. Генерал Д. Н. Дубенский вспоминал: «Высокие электрические фонари ярко освещали группу лиц во главе с генералом Алексеевым, прибывших встретить Его Величество»75. Алексеев был болен, однако отправился на встречу лично. Выглядел он плохо. Один из участников встречи описал его так: «.больное, с лихорадочным блеском глаз, осунувшееся лицо.»76 Его бывшие подчиненные, генералы и офицеры (Алексеев разрешил присутствовать на встрече не только высшим начальникам, но и другим чинам штаба не ниже делопроизводителя) бывшей императорской, а вскоре и бывшей русской армии ждали поезд на вокзале под сильным ветром с мокрым снегом. Было что-то образное в этой метели, разыгравшейся в маленьком Могилеве посреди России, почти единодушно праздновавшей свое «освобождение» и слепившей высших офицеров, готовившихся в последний раз встретить своего в недавнем прошлом «Державного Вождя». «Аще поведет слепой слепого, то попадут оба в яму».

К приходу поезда погода успокоилась. Встречающие построились в две длинные шеренги. Николай II вышел из вагона, Алексеев отдал ему честь, бывший уже император поздоровался с ним за руку, после чего обошел строй, к концу встречи по щекам его текли слезы. Присутствовавший при этом Кондзеровский вспоминал: «На всех эта встреча Государя произвела неизгладимое тяжелое впечатление, – по наружному виду как будто бы ничего не изменилось, все, как прежде, а между тем это был на самом деле только мираж, ибо Царя уже не было»77.

После завершения обхода Николай II принял Алексеева в своем вагоне. По свидетельству Деникина, император хотел исправить вариант отречения – в пользу сына, но Алексеев не решился телеграфировать новую версию документа. В стране и армии уже распространялся манифест, подписанный в Пскове. Документ, написанный рукой Николая, остался в хранении генерал-квартирмейстера Ставки. Алексеев хотел, чтобы бывший уже император оставался в Ставке вплоть до приезда великого князя Николая Николаевича (младшего) и формально сдал ему командование78. Алексеев хотел внешне соблюсти видимость того, что власть в армии передается легитимно. После этой встречи состоялась другая, уже в штабе, – с иностранными военными представителями.

В разговоре с Генбери-Вилльямсом Николай II сказал, что не хотел бы покидать Россию, но все же, если он вынужден будет это сделать, то он предпочел бы отправиться в Англию. Император выразил желание поддерживать переписку с английским генералом и добавил, что лучше всего в сложившейся ситуации было бы, ради продолжения войны, поддерживать новое правительство. Николай II высказал опасение, что революция может разрушить армию. К этому моменту он получил последние известия из столицы: великий князь Михаил Александрович отрекся от престола, а беспорядки в Петрограде прекращались. Его последними словами были: «Запомните, ничего не имеет значения, кроме победы над Германией»79.

4 (17) марта 1917 г. в Могилев вместе с великим князем Александром Михайловичем прибыла вдовствовавшая императрица Мария Федоровна. На вокзале ее встречал Николай II, великие князья, присутствовавшие в Ставке, и Алексеев уже со своим штабом. «…в 12 часов прибыли в Ставку в страшную стужу и ураган, – отметила она в своем дневнике. – Дорогой Ники встретил меня на станции. Горестное свидание! Он открыл мне свое кровоточащее сердце, оба плакали. Бедный Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся за два дня. Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он должен взять все с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и остановить революцию; затем – чтобы спасти страну – предложил образовать новое правительство и… отречься от престола в пользу своего сына (невероятно!). Но Ники, естественно, не мог расстаться со своим сыном и передал трон Мише! Все генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он. подписал манифест. Ники был неслыханно спокоен и величествен в этом ужасно унизительном положении.»80

События в Петрограде первоначально вызвали надежду и сомнения среди ее противников. Их положение было чрезвычайно тяжелым. «Но в эту тяжелую пору, в марте 1917 г., – вспоминал Гофман, – произошло событие всемирно-исторического значения, казалось, опять давшее Германии надежду на победоносный исход: началась русская революция»81. Тяжелое положение на фронтах усугублялось продовольственным кризисом. 1916 год был неурожайным по всей Европе, но исключительно плохим в том году был урожай пшеницы в Венгрии – основной житнице союзников, а в самой Германии не хватало картофеля. Страна переживала так называемую зиму репы: основная часть населения была вынуждена питаться именно этим продуктом. Снабжение тыла проводилось по нормам, вдвое уступавшим по калорийности необходимым для поддержания здоровья82.

«В России революция! Как часто люди с реальными или вымышленными знаниями об этой стране провозглашали, что это событие вот-вот произойдет? – восклицал Гинденбург. – Я не мог поверить в это. Но теперь, когда революция произошла, она пробудила во мне не чувство политического удовлетворения, но скорее военного облегчения. Я спрашивал себя, было ли падение Царя победой партии войны или партии мира… Пока что поведение русской армии не давало ясного ответа на этот вопрос. Наше положение в отношении России было и оставалось неопределенным. Процесс разложения, без сомнения, уже начал развиваться в Русском государстве»83.

Реакция Людендорфа была гораздо более энергичной: «Сколько раз я мечтал о том, что русская революция облегчит наше положение, но эти чаяния всегда оказывались воздушными замками; теперь революция наступила, и наступила внезапно. Огромная тяжесть свалилась у меня с плеч. Тогда я еще не считал возможным, что в дальнейшем она подорвет наши силы»84. Вскоре последние сомнения были развеяны. «Русская революция, с военной точки зрения, является для нас счастьем. В данный момент время на нашей стороне», – отметил в своем дневнике 4 марта 1917 г. Гофман85.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.