На пути в Берлин

На пути в Берлин

Сталин медленно, в глубокой задумчивости прошелся по ковровой дорожке, остановился у окна и задумался. Его взгляд блуждал в прозрачной синеве майского неба и не замечал нервно переминавшихся у летней беседки Меркулова, Абакумова и Судоплатова. Нарком государственной безопасности, начальник военной контрразведки Смерш и руководитель 4-го разведывательно-диверсионного управления НКВД СССР были вызваны на Ближнюю дачу в таком составе впервые. Интуиция им подсказывала: Сталин стоял перед каким-то важным выбором. Перед выбором, который, вероятно, должен был решительно повлиять на дальнейший ход войны.

Ее маятник на Восточном фронте на какое-то время остановился, чтобы затем качнуться и продолжить свой сокрушительный ход. В каком месте и в который час танковая армада вермахта могла обрушиться на оборону советских войск, в те майские дни сорок третьего в Москве точно не знал никто.

План операции «Цитадель» — летнего наступления вермахта под Курском и Орлом, задуманный в штабных кабинетах Берлина, только еще обретал зримые контуры.

Накануне предстоящей битвы противники пытались предугадать шаги друг друга и блефовали, как в банальной карточной игре, чтобы затем, когда придет время, пойти с козырей. В сложившейся ситуации пролить истинный свет на тайные замыслы армейских штабов могли только спецслужбы. Последние разведывательные сводки, касавшиеся действительных и мнимых планов гитлеровского наступления на Восточном фронте, лежали на столе у Сталина.

Спецсообщение 1-го управления НКГБ СССР, основанное на донесениях лондонской резидентуры, не оставляло сомнений в том, что в ближайшие месяцы гитлеровцы предпримут новое наступление. Ссылки Меркулова на таких информированных лиц, как бывший чехословацкий президент Э. Бенеш, военный атташе Японии в Берлине генерал-майор Кумацу и редактор финской газеты «Ууси Суоми» Лаури, выглядели убедительными.

Эти данные подтверждались особо ценным агентом — Джоном Кэрнкроссом, работавшим в самом сердце британской разведки — в службе радиоперехвата. 25 апреля ей удалось перехватить переговоры командующего группой армий «Юг» генерал-фельдмаршала фон Вейхса с оперативным отделом Генерального штаба вермахта. В них шла речь о подготовке крупной наступательной операции вермахта на Восточном фронте.

Основываясь на данных материалах, Меркулов делал осторожный вывод о том, что основной удар гитлеровцы нанесут в полосе Центрального и Брянского фронтов. При этом он не исключал повторения наступления как на Ленинград, так и на столицу. Его оценки подтверждались разведывательными данными, полученными спецгруппами 4-го управления НКГБ СССР. В частности, агент «Святой», внедренный в абверкоманду-103, в своем последнем сообщении доложил:

«8 мая в бюро находился лейтенант из абверкоманды-103. При нем находилась карта разведотдела с обстановкой на фронте по состоянию на 5 мая. В беседе он рассказал, что гитлеровское командование решило наступать в направлении Орел — Елец и Белгород — Малоархангельск с задачей окружить и уничтожить группировку наших войск, находящуюся на этом участке фронта. К настоящему времени, по его словам, в район Орла стянуто девять армий, из которых половина танковых. На участке фронта от Великих Лук до Дорогобужа гитлеровское командование решило перейти в оборону, там сейчас находится всего две армии».

Информация «Святого» перекликалась с материалами, добытыми зафронтовым агентом Смерш «Гальченко».

Курск? Москва? Ленинград? Где на сей раз ожидать удара гитлеровских войск? Весной 43-го этот вопрос не давал покоя Сталину. И здесь невольно на память приходили трагические события годичной давности. Тогда гитлеровским спецслужбам и вермахту удалось его провести.

29 мая командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Клюге ловко подкинул «убойную дезу» — директиву «Кремль» Генштаба вермахта. А чтобы в Москве отпали последние сомнения в плане захвата столицы, издал по армии аналогичный приказ. Спустя несколько дней оба «сверхсекретных» документа обнаружила поисковая группа красноармейцев в самолете, упавшем на советской территории.

Не успели еще остыть его обломки, как план «Кремль» был уже в Москве. Тогда в Генштабе Красной армии поверили, что тевтонский меч снова готов обрушиться на столицу. И он, Сталин, тоже поймался на эту уловку и не принял в расчет данные лондонской резидентуры. Ее резидент Иван Чичаев сообщал совершенно обратное — о наступлении гитлеровцев на Южном фронте. Заблуждение дорого обошлось стране. Красная армия потерпела сокрушительное поражение и откатилась к берегам Волги и предгорьям Кавказа.

Спустя год история повторялась. На этот раз намерение Гитлера захватить и уничтожить Москву не выглядело таким уж беспочвенным. Как всякий авантюрный игрок, он, лишившись за два года войны многих своих козырей, собирался одним махом сорвать весь банк и решил любой ценой сокрушить советскую столицу. В этом имелась своя логика. Впереди было целое лето, то, чего ему не хватило в 41-м. Очевидны были и политические дивиденды подобной рискованной игры. Успех мог поднять боевой дух вермахта, а Япония, союзник Германии, решилась бы наконец нанести удар на Дальнем Востоке.

Сталин вновь оказался перед трудным выбором и потому потребовал от Меркулова, Абакумова и Судоплатова получения достоверной информации о предстоящем наступлении гитлеровцев, чтобы своевременно принять ответные меры. На них была возложена задача не только обеспечения в глубочайшей тайне плана подготовки контрнаступления Красной армии, но и проведения стратегических дезинформационных операций, которые бы ввели в заблуждение гитлеровскую разведку, а вместе с ней и командование вермахта относительно ответных действий советских войск.

После совещания у Сталина Виктор Абакумов, несмотря на поздний час, поехал сразу на Лубянку. Его мысли были заняты только одним: как выполнить задачу Сталина? Он не замечал буйства природы весенней Москвы и не чувствовал пьянящего аромата молодой листвы и первых цветов. Скрип тормозов и часовой, вытянувшийся в струнку у входа в 4-й подъезд, на время отвлекли от назойливых мыслей. На его приветствие Абакумов машинально кивнул головой, поднялся на лестничную площадку и, не дожидаясь лифта, энергично зашагал на четвертый этаж.

Там его встретил дежурный по Главку, кратко доложил обстановку в управлениях Смерш и проводил до двери кабинета. На приставном столике надрывалась звонками батарея разнокалиберных телефонов. Абакумов прошел к креслу и, не обращая внимания на трезвон, приказал дежурному «поставить на связь» начальников 3-го и 4-го отделов, а затем потянулся к папиросам и закурил.

Начальник 3-го отдела полковник Барышников находился на месте, а 4-го отдела полковник Тимофеев был в командировке, вместо него ответил заместитель полковник Утехин. Не вдаваясь в детали, Абакумов потребовал от них немедленно представить материалы на всех перспективных зафронтовых агентов и только потом стал принимать доклады руководителей фронтовых управлений Смерш.

Первым на связи «стоял» начальник управления Брянского фронта комиссар госбезопасности 3-го ранга Железников. Он сообщил важные разведывательные данные о прибытии в Орел бронетанковой дивизии «Мертвая голова» и нескольких отборных подразделений СС.

Вслед за ним комиссар госбезопасности 3-го ранга Вадис с возмущением доложил об обнаружении в ряде артиллерийских частей Центрального фронта бракованных реактивных снарядов.

В танковой армии Воронежского фронта оперативные работники комиссара госбезопасности 3-го ранга Осетрова выявили пропажу шести совершенно секретных документов.

Из управления Забайкальского фронта сообщили об оперативной разработке некоего Де До Суна, подозреваемого в связях с японской разведкой.

Стук в дверь прервал разговор Абакумова с начальником Управления Смерш Северо-Западного фронта комиссаром госбезопасности 3-го ранга Едуновым. В кабинет вошли ведущие разработчики разведывательных и контрразведывательных операций Владимир Барышников и Георгий Утехин. В их руках громоздились пухлые тома дел. Абакумов указал на стол. Они оставили материалы и так же тихо, как вошли, удалились. Закончив разговор с Едуновым, Абакумов переключил телефоны на заместителя генерала Селивановского и принялся за работу над делами.

Они пестрели разноцветными закладками. Барышников и Утехин предусмотрительно заострили его внимание на значимых эпизодах в работе перспективных зафронтовых агентов. Абакумов, попыхивая папиросой, внимательно, страница за страницей, перечитывал рапорта оперативников и спецсообщения самих разведчиков. В отдельных делах попадались пожелтевшие от времени, со старомодными «Ъ» доносы жандармских агентов на родителей разведчиков и копии записей из церковных книг.

Контрразведка в работе не знает мелочей. Порой незначительная деталь — дальний родственник, занимающий высокий пост, выводила, казалось бы, безнадежную операцию из тупика и обеспечивала ее успех. Досадная мелочь, упущенная на этапе подготовки, — не там поставленная отметка в документе или неточность в легенде прикрытия — делала даже самого опытного разведчика легкой добычей абвера и гестапо.

Время приближалось к обеду. Стопка дел становилась все тоньше, а Абакумов так и не выпустил из руки красного карандаша. Несколько листов были сплошь покрыты его размашистым почерком. Он вникал в детали и внимательно вчитывался в эту одну из самых захватывающих книг — книгу необыкновенных человеческих судеб.

Зафронтовой агент особого отдела Юго-Западного фронта «Мосейчук» — Владимир Даниленко в январе 1942 г. был заброшен в гитлеровский тыл и поступил в полицию. Сумел завоевать доверие, вырос по службе до начальника подразделения в Киеве.

«Михайлов» — Алексей Соболев в июне 1942 г. по заданию особого отдела 20-й армии Западного фронта под легендой перебежчика перешел линию фронта с целью внедрения в гитлеровскую разведку. Задание успешно выполнил. Находясь в смоленской диверсионной школе, подчинявшейся абверкоманде-103, он склонил для работы на советскую разведку 12 курсантов.

«Борисов» — Лев Бретнер уже в течение нескольких месяцев действовал в составе аппарата управления 721-й группы тайной полевой полиции (ГФП). Привлек к сотрудничеству еще одного кадрового сотрудника и создал разведывательную сеть из числа жителей Донецка.

Они и ряд других зафронтовых агентов Смерш работали в самом логове врага — разведцентрах и диверсионных школах гитлеровских спецслужб. Поступающая от них информация позволила разоблачить сотни шпионов и обезвредить десятки диверсионных групп. Отдавая должное их мужеству и самоотверженности, Абакумов как профессионал вынужден был признать, что только двое были способны выполнить задачу стратегического характера.

Он снова вернулся к делу «Гальченко» — старшего техника-интенданта 1-го ранга старшего лейтенанта Прядко и остановился на характеристике, написанной на него еще в 1941 г. начальником особого отдела НКВД 6-й армии капитаном Павлом Рязанцевым:

«Прядко Петр Иванович, оперативный псевдоним «Гальченко», он же «Петренко», кадровый сотрудник абвергруппы-102, 1913 г. рождения, уроженец м. Каневцы Чернобаевского района Полтавской области, кандидат в члены ВКП(б), украинец, кадровый военный, в Красной армии с 1937 г.

…По своим качествам исключительно толковый работник, грамотный, сообразительный. Быстро и хорошо ориентируется в боевой обстановке.

К заданиям относится серьезно и выполняет их точно, в соответствии с нашими указаниями…»

Каждое слово характеристики Петр подтвердил делами. Добытые им материалы позволили обезвредить 101 агента абвера. Такими результатами могли гордиться далеко не все фронтовые управления Смерш.

Абакумов вытащил из кармашка на внутренней обложке дела фотографию разведчика. Прядко, молодой, лобастый, с открытым взглядом, в котором таилась лукавинка, вызывал симпатию и доверие. Но одного этого было мало, чтобы обеспечить успех предстоящей операции. При всех своих способностях, смелости и надежности разведчик объективно не мог выполнить задачу стратегического уровня. Петр был уязвим. Только благодаря находчивости и везению он трижды — в Абинске, Краснодаре и Вороновицах — избежал провала. Четвертого раза могло и не быть — гестапо тоже не дремало. Но главным препятствием на пути к участию в предстоящей операции являлось то, что у него отсутствовали связи среди советского командования и партийного руководства, которые бы могли заинтересовать высшее руководство абвера.

Из всего списка остался один «Северов» — Виктор Бутырин. У него было то, что не имел никто другой из разведчиков Смерш. Его родственник Леонов являлся ответственным работником Наркомата путей сообщений (НКПС) и был на короткой ноге с железнодорожным наркомом Лазарем Кагановичем. Даже человеку, далекому от разведки, одна его должность говорила о многом. Иметь своего агента в таком месте, как НКПС, было не просто находкой, а мечтой для любой разведки. В его руках находились планы железнодорожных перевозок к направлениям будущих ударов Красной армии.

Абакумов вновь внимательно перечитал последние донесения «Северова» и затем вернулся к характеристике:

«…Контрразведывательную работу любит. Проявляет находчивость и инициативу. Хорошо ориентируется в сложной обстановке. Успешно участвовал в серьезных агентурных мероприятиях.

По личным качествам волевой, энергичный, дисциплинированный, всесторонне развит.

По навыкам, умению и личным качествам может быть использован для выполнения серьезных заданий…»

И не столько этот вывод, говоривший о высоком разведывательном потенциале Бутырина-«Северова», сколько его оперативные возможности предопределили выбор Абакумова.

Путь Виктора в разведку мало чем отличался о того, каким пришли в нее Петр Прядко, Алексей Соболев, Владимир Даниленко и другие. В начале войны он добровольцем вступил в Красную армию. Знание радиодела, неплохое владение немецким языком, смелость, находчивость и умение хладнокровно действовать в сложных ситуациях привлекли к нему внимание армейских разведчиков.

С октября 1941 г. Бутырин приступил к выполнению их заданий. Обстановка на участке Северо-Западного фронта сложилась критическая. Танковые клещи вермахта разрывали зыбкую оборону советских войск и тянулись к Ленинграду. На передовой каждый человек и каждый штык были на счету, а в это время десятки тысяч командиров и бойцов Красной армии отчаянно бились в окружении.

Перед Виктором стояла нелегкая задача: после десантирования в тыл противника организовать связь окруженцев с Большой землей, а затем в качестве проводника обеспечить их выход к линии фронта. За два с небольшим месяца ему пришлось совершить несколько таких ходок. Последняя закончилась трагически. При приземлении он повредил позвоночник, а когда пришел в сознание, то оказался в руках фашистов — поисковой группы Тайной полевой полиции. Рация с парашютом не оставляли ему выбора, и тогда Виктор решил завязать с гитлеровцами игру. Его связи в армейской разведке заинтересовали начальника ГФП-501 майора Гофмайера.

После долгих и изнурительных допросов Гофмайер решил, прежде чем дать важное задание Бутырину, теперь уже «своему» агенту «Попову», надо «замарать» его на партизанах. Для этого Виктора снабдили фиктивными документами, рацией и в составе поисковой группы направили в район действий партизан с задачей внедриться в их ряды и вести разведку.

В псковских лесах Виктор вышел на контакт с партизанами и в беседе с командиром отряда рассказал, что выполняет разведывательное задание командования Северо-Западного фронта. Первым же самолетом его переправили на Большую землю. И здесь он оказался перед сложным выбором. Рассказать или промолчать о том, что произошло с ним во время последней заброски? Как поступают с подозрительными окруженцами, а тем более с теми, кто пошел на сотрудничество с гитлеровцами, пусть даже вынужденное, ему было хорошо известно. В те месяцы, когда враг стоял в нескольких десятках километров от Ленинграда, военные трибуналы не скупились на смертные приговоры. После долгих раздумий Виктор обратился к военным контрразведчикам.

В особом отделе Северо-Западного фронта ему сразу на слово не поверили и взяли в оперативную проверку. Ее результаты, прошлый послужной список и открывшиеся перед военными контрразведчиками возможности по проникновению в гитлеровскую спецслужбу привели их к решению: через «Северова»-«Попова» завязать с ней оперативную игру.

Несмотря на опасность снова оказаться перед угрозой расстрела (Гофмайер практиковал подобную проверку возвратившихся из советского тыла агентов), Виктор согласился отправиться к гитлеровцам с новым заданием.

Само по себе оно было на грани разумного риска. Ему предлагалось при встрече с Гофмайером сообщить:

«В первый же день в районе Старой Руссы я был пойман партизанами и на самолете доставлен в г. Валдай Северо-Западного фронта. Там выдал себя за своего друга Ефимова Виктора, который пропал без вести под Ленинградом. Однажды, узнав о том, что немцы набирают в отряд для борьбы с партизанами, я поступил в отряд с целью при первой же возможности бежать к красным. Из-за ранения (повреждение позвоночника) меня взяли радистом.

В одну из карательных поездок, когда группа была обстреляна (это так и было. — Авт.), я воспользовался паникой и бежал к партизанам с рацией. Сняв с меня допрос и проверив показания через свою партизанскую агентуру, решили забросить меня обратно с заданием — убить или похитить Гофмайера и пообещали награду — звание Героя Советского Союза».

По завершении подготовки 9 апреля 1942 г. Виктор был сброшен на парашюте в районе между Старой Руссой и станцией Дно. Гофмайера с его штабом он нашел в деревне Скугры и «порадовал» заданием особистов — предстоящей его ликвидацией. Майор на этот раз не высказал особого энтузиазма по поводу успешного возвращения «своего» агента, и полтора месяца Виктор находился не у дел. Растить у себя под боком будущего «советского героя» Гофмайер, вероятно, не рискнул и убрал его от греха и себя подальше. В июне вместе с другим Виктором — Белинским, который, видимо, должен был приглядывать за Бутыриным, их отправили в Ригу, в разведшколу «Абверштеллеостланд».

Там Виктор не задержался. В числе других наиболее подготовленных и опытных агентов его направили в диверсионную школу, располагавшуюся в местечке Вяцати, а в июле перевели в Балдоне. Там он в составе специальной группы в течение нескольких месяцев проходил интенсивную подготовку для «глубинной разведывательно-диверсионной деятельности на территории Республики Коми». В высшем руководстве абвера рассчитывали на то, что группа «Попова» станет ядром повстанческого движения, вокруг которого должны были объединиться находившиеся в ссылке выходцы из республик Прибалтики.

Комплектование и работу с группой вел кадровый разведчик Николай Дуайт-Юрьев — для курсантов Волков. Виктор, воспользовавшись тем, что его мать была родом из Ленинграда, сумел сблизиться с ним и установить приятельские отношения. В дальнейшем с помощью Дуайта он познакомился с другими преподавателями-инструкторами и через них «втемную» собрал данные на руководителей и ряд курсантов разведшколы.

В сентябре 1942 г. группу в полном составе возвратили в Ригу, в распределительный пункт «Абверштеллеостланд». В течение трех месяцев она находилась в готовности для заброски в советский тыл. Преподаватели в обучении курсантов особенно не усердствовали, и Виктор, воспользовавшись этим, принялся исподволь готовить почву для вербовки Дуайта. Под предлогом изучения «Майн Кампф» Гитлера просил его перевести основные положения книги. В ходе их обсуждения неназойливо сеял у него сомнения в идеях национал-социализма.

Это, а также недовольство Дуайта топорными методами работы германской разведки и тем, что его, полукровку, «истинные арийцы» держали за черную кость привели к тому, что в декабре 1942 г. он сам предложил Виктору установить контакт с советской разведкой. К такому решению пройдошливого и прагматичного Дуайта подтолкнуло, видимо, докатившееся до тихой Риги эхо грядущей катастрофы вермахта под Сталинградом. Виктор, опасаясь провокации, не сразу принял это предложение и, чтобы отрезать ему пути назад, предложил сначала собрать компрометирующий материал на личный состав «Абверштеллеостланд», а потом уже искать канал связи с советской разведкой. Дуайт согласился, но довести эту работу до конца им не удалось.

В январе 1943-го группу «Попова» передали из абвера в Главное управление имперской безопасности (РСХА), в подразделение «Цеппелин-Норд». На базе его учебного центра в Гатчине, а позже в Пскове, Виктор с Дуайтом готовились к выполнению специального задания в Ленинграде и одновременно занимались сбором разведывательных данных в интересах советской контрразведки. У них накопился значительный объем материала, но все попытки, в том числе и через местное подполье, восстановить канал связи с особым отделом Северо-Западного фронта Виктору так и не удались.

Заброска в тыл Красной армии также откладывалась. Ни начальник центра гауптштурмфюрер СС Мартин Курмис, ни преподаватели, ни тем более курсанты не могли знать ее причины. Все решалось на самом верху, а там северное направление стало второстепенным. Вермахт готовился нанести сокрушительный удар на центральном участке фронта, под Курском и Орлом.

15 апреля 1943 г. Гитлер подписал Директиву № 6. И мощный бронированный «зверинец» — тысячи новейших танков «Тигр», «Пантера» и самоходных артиллерийских систем — штурмовых орудий «Фердинанд» — начал сосредотачиваться на Курской дуге.

В этих условиях оставаться и дальше без связи с «Центром», имея на руках материалы на десятки агентов, которые шпионили и совершали диверсии в тылу советских войск, Виктор уже не мог и решил использовать свой последний козырь. В беседе с Дуайтом он вскользь упомянул о высокопоставленном родственнике «Леонове» в НКПС. Тот с ходу предложил ему обратиться к начальнику центра. Виктор отказался, так как опасался, что такой опытный разведчик, каким был Курмис, мог заподозрить подвох. Действительно, после четырех месяцев молчания подобное заявление выглядело бы странным, если не сказать больше — подозрительным. После недолгого спора Дуайт согласился с тем, что информацию доводить до Курмиса лучше через него.

Расчет оправдался. Курмис с полуслова понял, какой важный кадр попал в его руки, и незамедлительно сообщил в Берлин. Первый шаг в операции, от успеха которой через месяц-другой будут зависеть жизни и смерти тысяч советских солдат, был сделан. Дальше события развивались с калейдоскопической быстротой.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.