История «Михалыча»

История «Михалыча»

Диссиденты, инакомыслящие. Богатая, колоритная перипетиями судеб группа интеллигенции. Сколько вышло воспоминаний от нее к сегодняшнему дню: Солженицын, Сахаров, Григоренко, Марченко, Амальрик, Алексеева, Буковский и много еще других. И этих воспоминаний краска подсохнет на палитре истории. А мы обратимся к тому, чья диссидентская судьба оказалась туго повязанной с Пятым управлением и привнесла некий резонанс в деятельность КГБ. Не захотел он открыть свое имя, поэтому назовем его по отчеству – «Михалыч».

При всей необычности – это был типичный советский интеллектуал оппозиционного толка. От родителей – начитанность, образованность, кругозор. Единственный ребенок в семье заслуженных учителей, отец отмечен орденом за педагогические заслуги.

В 1952 году «Михалыч» учился на пятом курсе исторического факультета Московского университета. Когда он написал дипломную работу, на кафедре пришли в ужас от темы и трактовки. Тогда он за несколько дней написал другую, «проходную». И с блеском защитился.

Диплом историка, знание десяти языков, феноменальная память открывали ему любые двери в поисках работы. Но начинались трудовые будни, учрежденческая рутина – и ему становилось скучно. За место особо не держался, новое находил легко.

Главным делом для него оставалась историческая публицистика. Его первый литературно-исторический труд назывался «Рыцарь железного образа» – о Феликсе Дзержинском.

Как-то незаметно он вошел в круг диссидентствующей молодежи, которую спустя десятилетия назвали шестидесятниками. Его темы разжигали интерес. Он писал о народовольцах, о Кирове, Сталине, о репрессивной политике. Самой известной в диссидентских кругах стала его рукопись «Логика кошмара» о репрессиях 37-го года. Тогда-то им и заинтересовался КГБ. Занимался им офицер Пятого управления майор Станислав Смирнов, так его назовем.

«Михалыч» продолжал писать трактаты, фрондирующие друзья брали почитать, и тексты уже жили своей жизнью, ходили по рукам. В конце 70-х его арестовали за антисоветскую пропаганду. Суд приговорил к двухгодичной ссылке.

Бобков тогда спросил, больше обращаясь к себе, чем к Смирнову:

– Куда пошлем отбывать?

Он развернул карту, подумал и ткнул пальцем в город Киров. У него там был хорошо знакомый начальник областного управления КГБ. Позвонил, попросил помочь.

Помогли. Местное управление нашло квартиру для «Михалыча» (один военный уехал служить за границу), подыскало ему работу в каком-то техническом НИИ, переводчиком.

«Михалыча» Смирнов забрал прямо из зала суда, после приговора. На «Волге» привез домой, где ждала жена. Дал ему десять дней, чтобы пришел в себя. Дни эти пролетели как один.

Перед отъездом с «Михалычем» встретился Бобков:

– Видишь, как все получилось? Делай выводы. Зачем тебе подобные встряски?

Вечером Смирнов проводил его на вокзал и посадил в поезд до Кирова. Там «Михалыча» встретили, местный чекист показал квартиру. И на следующий день он отправился устраиваться на работу. Началась немосковская жизнь.

Смирнов частенько приезжал в Киров к своему «Михалычу». Это была его работа. Долгие велись разговоры про жизнь, про судьбу страны, про мировые угрозы и внутренние опасности. И однажды Смирнов предложил ему написать записку, где были бы все те мысли о глобальных вызовах Отечеству, что рождались в этих неспешных беседах.

Когда «Михалыч» изложил, из текста стало ясно – две главные напасти ожидают Советский Союз на рубеже веков: национализм и терроризм. Национализм может разломать державу, а терроризм – добить ее. И систему мер против этих угроз «Михалыч» предлагал, мер государственных и общественных. Одним словом, предлагал стратегию против национализма, заглядывая в год 92-й из 82-го.

Сие сочинение Смирнов показал Бобкову. Тот распорядился:

– Оформить соответствующим образом и пустить «по команде».

И вдруг на записке «Михалыча» – резолюция председателя КГБ В. Чебрикова: начальникам управлений комитета, начальникам областных управлений… ознакомиться, взять на вооружение, выработать систему мер…

Записку взяли в работу, аппарат КГБ ориентировался и на выводы «Михалыча», осужденного по делу об антисоветской пропаганде.

А Бобков скажет Смирнову:

– Пишите ходатайство в Верховный Совет о досрочном освобождении.

Пришла к «Михалычу» свобода, вернулся он в Москву, начал работать в институте переводчиком.

И вдруг новый скандал.

Все началось с того, что потянулся он к русофильским кругам. Те слоились вокруг обществ охраны памятников старины и культуры. Корифеями в тех кругах ходили поэты Сорокин, Куняев, публицисты Лобанов, Семанов, Проханов, кандидат наук, историк из МГИМО, скандалист Емельянов (его запомнили по известным в свое время строкам на майках: «Куришь, пьешь вино и пиво – ты пособник Тель-Авива»).

И однажды в Москве появилась самиздатовская листовка об Александре Николаевиче Яковлеве. Бывший посол СССР в Канаде, он уже был секретарем ЦК КПСС. Листовка развенчивала его статью об истории и литературе, написанную в 1972 году, и его русофобские, антироссийские, прозападные взгляды. Листовка яркая, сочная, язвительная. Она стала самиздатовским явлением, передавалась из рук в руки, опускалась в почтовые ящики.

Яковлев пребывал в возбуждении. На поиски автора были брошены внушительные силы: сличали шрифты, копии от ксероксов, ставились задачи агентам.

Смирнов тоже получил необходимые ориентировки и образец этого творения. И когда он его прочитал, первая мысль была: «Это „Михалыч“! Его стиль!».

Поехал к нему:

– Посмотри, кто бы это мог написать?

– Да я и написал.

– ?!

Ну, объяснились тогда, поговорили. Смирнов вернулся в Управление, доложил начальнику отдела.

– Пиши записку.

Бобков наложил резолюцию. Дальше дело не тронулось. А спустя пять лет председатель КГБ Крючков докладывал Генеральному секретарю партии Горбачеву о Яковлеве: прозападный агент влияния.

В 90-е годы «Михалыч» ушел на пенсию. Консультировал политические партии, фонды, комитеты. В основном по геополитике. Смирнов его не забывал, звонил ему, поздравлял с днем рождения, с праздниками.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.