IX

IX

Суворов лежал на полке, наслаждался: Мишка парил его.

– Еще, еще! Вот так! Чудесно! – приговаривал он.

Летом купался, а зимой, кроме ежедневных обливаний холодной водой, каждую субботу обязательно ходил в баню. Любил попариться, а потом посидеть, попить кваску.

С осени Александр Васильевич жил в своем новом барском доме, в Кончанском. В нем – не в причтовой избенке.

Вкусно пахнет свежими бревнами, чисто, светло и просторно. Одну комнату Александр Васильевич, как бывало в Ундоле и Херсоне, отвел для птиц. Ребятишки наловили синиц, щеглят, снегирей, а заодно и вора-воробья. Держал их всю зиму до святой, а там выпускал на волю. Так собирался сделать и в этом году. В «птичьей» комнате в кадках поставили молоденьких елочек, березок, сосенок, смотрели, чтобы они прижились. В кормушки для птиц насыпали корму, в корытца наливали воду.

«Птичью комнату» Александр Васильевич очень любил. Он подолгу сиживал в ней, смотрел на птиц, подсвистывал им. В ней же и обедал.

Вот и теперь с приятностью подумалось:

«Еще разик, и хватит! Окачусь – и домой. В «птичьей» посижу, грушевого кваску выпью…»

И так неожиданно все перевернулось.

– Ляксандра Васильич, к вам там приехали, – влез в «жаркую» Прохор.

– Ну, кто еще там? – недовольно глянул с полка Суворов. – Откуда?

– Из Петербургу.

Ослышался, что ли?

– Кто?

– Из Петербургу, говорю! – повторил Прошка. – Стоит тута, за дверью, ждет!

И Прошка вышел.

«Что за притча? Опять зовет? Зачем? Не поеду!»

Было досадно, но и любопытно все-таки.

Слез с полка. Раскрыл настежь дверь.

В облаках пара, вырвавшегося из «жаркой» в «мыльную», стоял в шинели, треуголке – во всей форме – молодой незнакомый офицер. Он держал пакет.

– Ты к кому, братец?

– К его высокопревосходительству генерал-фельдмаршалу…

– Фельдмаршал – при армии, а не в деревне, – перебил Суворов и уже повернулся назад, к полку, но фельдъегерь прибавил:

– Рескрипт его величества… Назначение…

Суворов круто обернулся. «Неужели? Не может быть!»

– Куда назначение? – спросил он.

– К армии, ваше сиятельство, – твердо, по-солдатски отчеканил фельдъегерь.

Суворов кинулся через порог и, весь мокрый, в березовых листочках, приставших кое-где к телу, обнял удивленного офицера:

– Спасибо! Вот удружил, помилуй Бог!

Через минуту, тут же, в «мыльной», едва прикрывшись простыней, Суворов при свече прочел императорский рескрипт:

«Теперь нам не время рассчитываться: виноватого Бог простит. Римский император требует Вас в начальники своей армии и поручает Вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на сие согласиться, а Ваше – спасти их. Поспешите проездом сюда и не отнимайте у славы Вашей времени, а у меня удовольствия Вас видеть. Пребываю Вам доброжелательный

Павел».

– Прошка, беги к старосте. Приготовить лошадей и двести пятьдесят рублей. В долг. Скажи – отдам! А ты, Мишенька, лети к отцу Иоанну. Пусть откроют храм. Идем петь благодарственный молебен. И, не медля, в путь!

…К ночи из Кончанского выехали две тройки. Впереди скакал посланный в качестве фельдъегеря флигель-адъютант Толбухин, сзади фельдмаршал граф Суворов-Рымникский. Прощаясь с Кончанским, Суворов велел Катюше, жене Прохора, которая оставалась в барском доме за хозяйку:

– Птичек выпустить на святой. Все разлетимся в разные стороны!

А дьячку Калистрату, с которым Александр Васильевич пел на клиросе, он весело сказал:

– Пел басом, а теперь еду петь Марсом!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.