I

I

Суворов сидел за столом туча тучей: он не мог дождаться конца обеда.

С его горячим, нетерпеливым характером трудно было высидеть за обедом несколько часов. Но здесь, в Букаресте, у генерал-поручика Ивана Петровича Салтыкова, волей-неволей приходилось сидеть.

Суворов неделю тому назад приехал из Санкт-Петербурга в действующую армию на Дунай.

Русские войска, отбив у турок в предыдущие годы Крым, Молдавию и Валахию, к весне нынешнего, 1773 года стояли на левом берегу Дуная.

Главнокомандующий граф Румянцев назначил генерал-майора Суворова во 2-ю дивизию Салтыкова, штаб-квартира которого была в Букаресте. Сегодня, 4 мая 1773 года, Суворов прискакал из Ясс в Букарест к Салтыкову. Салтыков дал Суворову в команду небольшой двухтысячный отряд, стоявший у монастыря Негоешти, в десяти верстах от Дуная.

Суворову было обидно: его, генерал-майора, только что отличившегося в боевых действиях в Польше, получившего там орден Георгия 3-го класса, Анну и Александра Невского, назначают командиром отряда, которым до него командовал ничем не известный полковник Батурин.

Суворов был огорчен. Он ничего не ел, отказывался от обязательных в Букаресте блюд – жареной баранины, разной сушеной рыбы и вкусной брынзы – и с досады только выпил две рюмки кукурузной водки.

Одно утешало его: негоештскому отряду было приказано немедленно сделать поиск на городок Туртукай, который лежал на правом берегу Дуная. Поиск был нужен затем, чтобы Румянцев мог со временем перевести за Дунай главные силы. Из всего расположения русских войск на Дунае негоештский пост был ближайшим пунктом к Шумле, где визирь сосредоточил всю свою армию.

Суворова радовало то, что этот поиск поручали ему. Наконец-то Суворову представляется случай показать всю свою любовь к отечеству и свое воинское искусство. Наконец, на сорок третьем году жизни, он может самостоятельно, независимо ни от кого, проводить боевые действия против сильного врага.

Суворов задумчиво катал по скатерти хлебные шарики и ждал, когда кончится этот скучный обед, чтобы можно было поскорее мчаться к отряду в Негоешти. Он был зол на болтливого Салтыкова. Суворову не терпелось. Он день и ночь скакал на ямских, спешил поскорее к армии, рвался в бой, а вместо этого изволь сидеть и слушать пустую болтовню.

Салтыков был в одних летах с Суворовым, но раньше его получил генерал-поручика, потому что отцом Салтыкова был фельдмаршал Петр Семенович Салтыков, победитель Фридриха II при Кунерсдорфе.

Суворов смотрел на Салтыкова, вспоминал его умного, хитрого отца и сравнивал их обоих. Сравнение было не в пользу сына, Иван Петрович Салтыков держал себя так же просто, как и отец, но Суворов сразу увидел: сын был глупее старика. Салтыков рассказывал всякие истории, хвастался, прикидывался великим полководцем и тянул молдавское винцо. Суворов мысленно окрестил своего начальника Ивашкой.

У фельдмаршала Салтыкова была одна страсть – псовая охота. А сын, видимо, любил широко пожить, хорошо поесть и выпить и охотился за другою дичью: из задних комнат в раскрытую дверь сначала глянула какая-то смуглая девушка, а потом – полнотелая черноглазая красавица молдаванка.

Суворов лишь опустил вниз и без того низко опущенные веки и чуть заметно хихикнул, подумав: «Хорош гусь Ивашка? Помилуй Бог!»

Но не только этот бестолковый Салтыков портил настроение Суворову. Ему было неприятно и другое: в гостях у Салтыкова сидел заехавший к нему генерал-поручик Михаил Федотович Каменский.

Это был небольшой, крепко сложенный человек. Каменский чуть ли не на десять лет был моложе Суворова. Уже на двадцать восьмом году он командовал Московским пехотным полком. Затем был послан в Пруссию к самому королю Фридриху II учиться у него в лагере под Бреславлем прусской тактике. Из Пруссии Каменский вернулся ярым поклонником всего прусского. Он составил «Описание прусского лагеря» и поднес его наследнику Павлу Петровичу.

И теперь важничал.

Суворов не любил его, как не любил все прусское.

Салтыков и Каменский оживленно разговаривали. Один говорил о здешних женщинах – молдаванках и валашках, а другой – о прусской линейной тактике. И оба хвалили свое. Суворову же одинаково было неинтересно как то, так и другое.

Хитрый, умный Каменский слегка подтрунивал над простодушным Ивашкой. Когда Салтыков вышел на минуту из комнаты, Каменский кивнул на опустевший стол и на тарелку, полную костей, и, наклонившись к Суворову, сказал вполголоса:

– Каков командир дивизии?

Суворов не сдержался. Его здесь все злило.

– Да. Вы, Михаил Федотович, знаете тактику, я – практику, а Салтыков ничего не знает: ни практики, ни тактики! – запальчиво сказал он.

Каменский засмеялся, откидывая назад голову.

– Верно изволили заметить, Александр Васильевич: ни тактики, ни практики! Верно! – смеялся Каменский.

Когда Салтыков вернулся в комнату, Суворов поднялся:

– Ваше сиятельство, мне уже пора, вечереет.

– Успеете! До Негоешт не больше десяти часов, как говорят молдаване. Ехать еще жарко. Посидите. Сейчас щербет принесут, рахат-лукум. Выпьем кофею по-турецки. Знаете, как здесь пьют? Сперва съедят ложечку варенья, запьют холодной водой, а потом – густой кофе без сливок. Куда как хорошо! Вот попробуете!

– Нет, благодарствую, Иван Петрович! Право, мне уже пора в путь-дорогу…

– Пожалуй, Александру Васильевичу надо собираться, – поддержал Суворова Каменский. – А то и к утру не доберется. Ведь до Негоешт пятьдесят верст.

– Ну, коли так спешите, что ж делать, – согласился Салтыков. – Значит, поиск не откладывать! Пощупать Туртукай как следует!

– Сделаю. Бог милостив, – ответил Суворов. – Только, ваше сиятельство, сила у меня невелика…

– А какой в Негоештах деташемент?[29] – полюбопытствовал Каменский.

– Пехота – астраханцы, штыков около восьмисот, – перечислял Салтыков, – а кавалерия – Астраханский же карабинерный, сабель без малого четыреста, да казаки Леонова, коней с пятьсот.

– Кавалерии предостаточно, а пехоты действительно маловато, – сказал Каменский.

– Вот и я говорю… – начал Суворов.

– Пришлю, пришлю, не бойтесь! Поезжайте! – перебил его Салтыков.

Суворов откланялся. Он вышел из дома и быстро затопотал по каменным ступенькам крыльца. Впалые, худые щеки Суворова горели румянцем.

«Вояки! Полководцы!» – со злостью думал он.

У крыльца стояла тройка вороных генерала Каменского, запряженная в щегольской экипаж. Кучер-солдат, не выпуская из рук вожжей, дремал, сидя на козлах.

Поодаль, у садовой изгороди, в канаве, скособочилась каруца – узкая длинная молдаванская телега, на которой приехал из Ясс в Букарест генерал-майор Суворов. Двое суруджу – старик с длинными черными волосами до плеч и черноглазый красивый парень – сидели тут же под забором. Старик ел кукурузную лепешку, а молодой, напевая что-то заунывное молдаванское, лениво пощелкивал по крапиве своим невероятно длинным кнутом.

– Ну, поехали! – крикнул им Суворов.

Ямщики вскочили. Выволокли из канавы на дорогу худых лошадей и неуклюжую каруцу. Старик начал торопливо приводить в порядок скверную веревочную сбрую, которая едва держалась на лошадях. А молодой проворно перебегал от лошади к лошади и зачем-то дергал их за уши и тер им ладонью глаза.

Суворов влез в каруцу, завернулся в плащ и сел на солому. На передке каруцы лежал старый, потертый солдатский ранец – в нем были все пожитки генерал-майора Суворова.

Суворов видел, с каким удивлением смотрели слуги Каменского и Салтыкова на его странный экипаж, но сделал вид, будто не замечает этого.

– Гайдади грабо! – весело крикнул он ямщикам. – Гайдади грабо![30]

Суворов любил изучать языки. И теперь, в дороге, он научился от этих суруджу нескольким словам.

Суруджу вскочили верхом на лошадей, взмахнули кнутами. Кнуты щелкнули так, словно выстрелили из пистолета, ямщики закричали пронзительно-дикими голосами «ги-га», «ги-га», и каруца помчалась по узким пыльным улицам Букареста, немилосердно скрипя своими никогда не мазанными колесами. Суворов за дорогу уже привык к тому, что молдаване вовсе не мажут телег.

Замелькали низенькие домики в садах, разнообразные лавчонки.

Вон на двери пылится зеленый бархатный кафтан с оловянными пуговицами – тут торгуют абаджи; на другой болтается длинная связка деревянных лошадок, петушков – здесь теркукули; а там на дверях висит жирная баранья туша: это маченары.

Промелькнула цирюльня с кучкой солдат-пехотинцев у дверей. Внизу блеснула быстрая Дембровица. Откуда-то снизу раздался стук кузнечных молотов.

А дальше – опять одноэтажные домишки. Все двери раскрыты настежь. Женщины жарят баранину, пекут хлеб, на сковородках вкусные плацинды.[31] Кухонный чад и запах бараньего жира смешиваются с запахом отцветающих садов.

Вечерело. Дневная жара спадала. С каждой минутой становилось все холоднее.

После знойного дня все спешили на улицу насладиться вечерней прохладой.

В узких улочках каруца едва могла разъехаться со встречными.

Верхом на лошади проехал богатый молдаванин в фиолетовом бархатном кафтане, подпоясанном алой шалью, в голубой суконной шапке, похожей по форме на дыню. В руке молдаванин держал четки – знак боярства. Сзади за ним во всю прыть бежал грязный, оборванный цыган. Он должен был смотреть за лошадью господина, когда тот где-либо останавливался и слезал с нее.

Восемь небольших, но крепких лошадей, запряженных попарно, тащили тяжелый рыдван. В нем важно восседал боярин со своей куконой. За господами, на запятках, стояли двое слуг. Один держал длинную боярскую трубку. На плече у него висел сафьяновый мешок с табаком.

По улицам сновали длинношерстые молдаванские свиньи.

Босоногие мальчишки, продающие брагу, кричали нараспев:

– Брага дульче-е![32]

В вечернем воздухе стоял немолчный шум от стука кузнечных молотов, скрипа немазаных телег, беспрерывного хлопанья бичей, пронзительных криков ямщиков и пения пьяных, которые шатались из харчевни в харчевню. Ко всему этому примешивались звуки скрипки и гитары: под их аккомпанемент где-то пели заунывную молдаванскую песню.

Суворов рассеянно глядел по сторонам и думал о своем.

Сейчас на него смотрит вся дунайская армия, все эти Салтыковы и Каменские, которые так благоговеют перед прусской муштрой. Они думают, что вся сила армии в ярко начищенных пуговицах, в завитых волосах и в том, что ошалелый от страха солдат лезет вон из кожи, чтобы не сбиться, по всем прусским правилам взять «на караул» или «на плечо». И никто не может понять простой истины: главное – не эта бездушная парадная муштра, а сам солдат, человек.

Суворов докажет это. Он обучит солдат по-своему, на суздальский образец – без капральской палки, без излишнего «метания артикул» и прочих прусских «чудес». И враг будет разбит. И тогда в суворовскую тактику нехотя придется поверить! А с ней – Суворов был в этом глубоко убежден – русская армия станет непобедимой.

И все-таки как Суворову удивительно не везет! Спесивый, заносчивый Каменский участвовал в штурме Бендер и взятии Хотина, а Суворову в это время приходилось гоняться по всей Польше за несколькими отрядами врагов.

Настоящий шпицрутенный бег. В такой войне не развернешься.

Десять лет Суворов ждал момента, чтобы не где-либо на маневрах, а в настоящем бою с сильным врагом показать, на что способен русский солдат. И теперь такой момент настал!

«Теперь-то уж русская тактика себя покажет!» – думал он, поплотнее запахиваясь в плащ.

…А в это время Салтыков и Каменский, развалясь на диване и попивая кофе по-турецки, перемывали косточки Александру Васильевичу.

– Не понимаю такого человека. Дворянин, генерал-майор, а ни своего выезда, ни слуг… Просто срам! – возмущался Салтыков. – Видали, на чем он приехал? На каруце! А вещи? В одном солдатском ранце уместились. Ей-богу! – смеялся Салтыков.

– Суворовы, правда, не очень родовиты, но, кажется, у них достаточно поместий? – спросил Каменский.

– Хватает. Его отец, Василий Иванович, – превеликий жмот, – ответил Салтыков. – Собрал душ порядочно.

– Как старик ни скуп, а не поверю, чтобы отказывал сыну в необходимом! Просто Александр Васильевич сам уж такой. Про него я в штабе графа Румянцева разное слышал. Говорят, будто он ест солдатские щи да кашу. Потому, вероятно, отказывался сегодня от шербета и кофею, – усмехнулся Каменский.

– Щи да кашу? Это черт знает что! Генерал-майор и – щи и кашу! – возмущался Салтыков.

– Иван Петрович, а почему граф Румянцев поручил именно ему сделать поиск? – спросил Каменский.

– Должно быть, потому, что Суворов в Польше отличился быстротою действий. Его войска проходили по пятьдесят верст в сутки.

– Ну, этого не может быть! – возразил Каменский. – Пятьдесят верст сам его величество король Фридрих Второй не сделал бы!

– А вы знаете, Михаил Федотович, что Суворов ни во что ставит короля Фридриха Второго? – спросил, оживляясь, Салтыков.

– Как? Суворов – Фридриха Второго? Это он-то? – удивленно переспросил Каменский, отставляя в сторону чашечку с кофе.

– Да, да, Суворов! Он не признает линейной тактики!

Каменский был поражен. Для него, боготворившего все прусское, все Фридрихово, было странно слышать, что кто-то может думать иначе.

– Он не в своем уме! – выпалил Каменский.

Салтыков пожал плечами:

– Не знаю. Знаю только одно: Суворов все делает не так, как другие. Он с каждым солдатом запанибрата.

– Посмотрим, далеко ли он уйдет со своей тактикой, – горячился Каменский, не слушая, что говорит собеседник. – Теперь я понимаю, почему Суворов так презрительно отзывается о других!

– О ком, например? – насторожился Салтыков.

– Да хоть бы и о вас, Иван Петрович. Давеча, как вы на минутку ушли из комнаты, Суворов мне шепчет: «Вы, шепчет, Михаил Федотович, знаете тактику, я – практику, а Салтыков, шепчет, не знает ни тактики, ни практики!» Каков?

Салтыков побагровел и вскочил с места;

– Ах вот что! Ну, коли так, тогда пусть же он с одним Астраханским полком делает поиск! Я ему сикурсу не дам! Ни одного пехотинца! – стукнул он по столу кулаком. – Так и знайте – ни единого.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.