Во главе фронтов

Во главе фронтов

При изучении боевых действий исследователи в абсолютном большинстве победу или поражения в операции (сражении) соотносят с военачальником, возглавлявшим войска. Но это формальная сторона вопроса. В реальности же история знает случаи, когда военный руководитель лишь номинально возглавлял войсковую группировку, а фактическое руководство в ходе боевых действий осуществлял его ближайший помощник – начальник штаба или генерал-квартирмейстер. Это являлось следствием личных взаимоотношений указанных лиц, их знаний, служебного опыта, черт характера – что в совокупности нарушало установленный порядок управленческой деятельности. Представляется интересным исследовать операции, проводимые в ходе Первой мировой войны главнокомандующими, с точки зрения влияния их на подготовку боевых действий, их развитие и окончание.

В соответствии с мобилизационным планом России (мобилизационное расписание № 18, измененное, с поправками, введенными к 16 мая 1912 г.) на западном театре военных действий было образовано два фронта: Северо-Западный и Юго-Западный.

Первоначальные назначения на высшие командно-штабные должности были утверждены императором 15 июля 1914 г. по представлению начальника Генерального штаба Н. Н. Янушкевича. В соответствии с ними главнокомандующими были назначены командующие Варшавским и Киевским военными округами соответственно генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский и генерал от артиллерии Н. И. Иванов. Штаб Юго-Западного фронта возглавил М. В. Алексеев, служивший под руководством Н. И. Иванова в течение 4 лет (1908–1912 гг.) начальником штаба Киевского военного округа. На должности командующих армиями Юго-Западного фронта были назначены: помощник командующего войсками Киевского военного округа генерал от инфантерии Н. В. Рузский (3-я армия); командир 12-го армейского корпуса генерал от кавалерии А. А. Брусилов (8-я армия), который сначала стал 19.7.1914 г. командующим Проскуровской группы, преобразованной в 8-ю армию уже 28 июля; командующий Омским военным округом генерал от инфантерии А. Е. Эверт (10-я армия), уже 12.08.1914 г. сменив на должности командующего 4-й армией неудачливого барона А. Е. Зальца в ходе частной Люблин-Холмской операции, проводимой на фоне «Галицийской битвы». Факт смены военачальника свидетельствует о том, что М. В. Алексеев не ошибся в своей оценке, когда в 1912 г. писал о А. Е. Зальце по поводу его назначения на должность командующего войсками Казанского военного округа: «Высоко ценя Антона Егоровича, как человека, я считаю, что для войск округа и для их боевой подготовки он будет зело бесполезный человек…».

Первым боевым опытом для русской армии стала печально известная Восточно-Прусская операция войск Северо-Западного фронта, проходившая в период 4.8.–2.9.1914 г. Она оказалась единственной операцией в этой войне главнокомандующего Я. Г. Жилинского. Разработанный Ставкой Верховного Главнокомандующего план с целью нанесения поражения германским армиям в Восточной Пруссии и создания условий для вторжения русских войск в глубь Германии изначально был обречен на поражение. Поясним, что в первоначальном виде военная конвенция, подписанная в 1892 г. в Петербурге между Россией и Францией начальниками генеральных штабов (Н. Н. Обручевым и Буадефром) и ратифицированная в декабре 1893 г., не указывала даты наступления русских войск. Н. Н. Обручев предпринял все меры к тому, чтобы оставить за Россией свободу стратегических действий, приводящих в конечном итоге к разгрому Германии. Этого же придерживались и последующие начальники российского Генерального штаба Ставки Верховного Главнокомандования. Но в бытность В. А. Сухомлинова (военный министр) и Я. Г. Жилинского (начальник Генерального штаба) на совместных совещаниях представителей России и Франции в 1911–1913 гг. в конвенцию были внесены изменения, которые точно указывали дату выступления русских войск – 15-й день мобилизации – и обязывали их наступать в конкретном направлении. Данные обязательства, принятые Россией в лице Я. Г. Жилинского (вполне очевидно, по согласованию с В. А. Сухомлиновым, если учесть, что последний выбрал Я. Г. Жилинского на должность начальника Генерального штаба по критерию его несамостоятельности в действиях) были совершенно не согласованы с действительностью. Эта крупнейшая стратегическая ошибка связывала руки Верховному главнокомандующему и, подкрепленная неумелым управлением со стороны главнокомандующего Северо-Западного фронта Я. Г. Жилинского, вылилась в огромные потери русских войск на первоначальном этапе военных действий в Пруссии.

Выполнение обязательства перед союзниками о наступлении русских войск на 15-й день мобилизации обрекло соединения и части фронта с началом войны на боевые действия с противником без необходимых запасов материальных средств, хлеба, фуража и пр. Неподготовленность тыла была обусловлена нереальными для России сроками для мобилизации тыловых подразделений и формирования всей тыловой системы готовящегося к наступлению фронта. Игнорирование вопросов тылового обеспечения на учениях и маневрах предвоенного периода было характерной чертой в управленческой деятельности военачальников. Примером этому являются Курские маневры и военная игра, прошедшая накануне мировой войны, на которых тыловые вопросы практически не отрабатывались.

План мобилизационного развертывания, разработанный в 1912 г., предусматривал для обороны против Германии относительно Северо-Западного фронта для его 2-й армии (командующий генерал от кавалерии А. В. Самсонов) район сосредоточения по фронту до 300 км и в глубину до 120 км, что составляло огромную площадь около 30 тыс. кв. км. В исполнительный период, начавшийся с объявлением войны, оказалось, что при существующей системе и средствах связи это затрудняло организацию взаимодействия со стороны штаба армии между рассредоточенными на большие расстояния корпусами и дивизиями. В дальнейшем в ходе выдвижения армии к границе с Пруссией такое оперативное расположение войск вызвало отсутствие должного управления ими со стороны командующего 2-й армией. Штаб армии располагался в тылу на удалении 5 суточных переходов (около 150 км) от корпусов, с которыми связь поддерживалась летучей почтой (конными ординарцами). На шифровку радиотелеграмм уходило много времени, а ошибки еще более удлиняли передачу и прием приказов и донесений. Авиации не хватало даже для несения разведки. Таким образом, штаб армии стал органом, устанавливающим события, а не управляющий их ходом.

С другой стороны, наступление из района для обороны заставляло соединения и части армии совершать длительные марши в тяжелых дорожных условиях, что резко снижало боеспособность войск. Многочисленные доклады о необходимости отдыха личного состава и подтягивании тылов, формировавшихся в ходе боевых действий, командованием фронта (лично Жилинским – А. П.) игнорировались. Здесь проявилась отрицательная черта Я. Г. Жилинского – нетерпение им мнения подчиненных, в данном случае начальника штаба фронта В. А. Орановского. По воспоминаниям великого князя Андрея Владимировича, «Жилинский никогда не советовался со своим штабом, и все решения и приказания исходили от него лично, и часто это было сюрпризом для штаба (!) Бывали, я знаю, попытки преподать ему совет, но Жилинский это не терпел… Конечно, эти домашние детали неизвестны в большом кругу, и решительно никто не поверит этому, оттого многие и думали, что и Орановский виноват во всех этих инцидентах. Он… это… отлично понимал… чувство порядочности лишало его возможности сказать всю правду».

Оперативное руководство 2-й армией со стороны главнокомандующего фронтом осуществлялось в условиях:

? расхождения «во взглядах штабов главнокомандующих армиями фронта и 2-й армии по основному вопросу о направлении ее наступления в Восточной Пруссии… Жилинский направлял армию вправо, а Самсонов тянул ее влево»;

? недостоверной информации о противнике, во многом основанной на донесениях в штаб фронта командующего 1-й армией П. К. Ренненкампфа, откуда ложная информация поступала в армию А. В. Самсонова;

? заслонно-кордонной оперативной практики командования Северо-Западным фронтом, совместно со штабом ставки Верховного главнокомандования распылившим значительную часть войск 2-й армии на многочисленные заслоны от предполагаемого противника;

? перехвата немецкими связистами русских радиограмм, что делало операцию немецкого командования против войск Северо-Западного фронта осмысленной и достаточно четко управляемой, так как планы русских войск были известны им заранее.

Первый успех в Гумбинен-Гольдапском сражении армии П. К. Реннекампфа усилил и без того постоянное психологическое давление на А. В. Самсонова со стороны Жилинского, имевшего цель ускорить движение войск армии. Главнокомандующему, вероятно, очень хотелось связать окончательный успех операции со «своей» 2-й армией, целиком сформированной (кроме 13-го корпуса) из войск Варшавского военного округа, которым он командовал перед войной. Последнее требует пояснений. Б. Кондратьев в своем исследовании пишет, что генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский на совещании в штабе Северо-Западного фронта, проходившем непосредственно после успешного сражения 1-й армии под Гумбиненом в августе 1914 г., предложил Верховному главнокомандующему уточненный план дальнейших действий войск фронта. По этому плану главная роль на текущий период переходила к 2-й армии. В ответ на единственно правильное предложение начальника штаба Ставки Н. Н. Янушкевича о необходимости продолжать наступление 1-й армии Я. Г. Жилинский сказал: «Если последовать Вашему предложению, Николай Николаевич, то моей армии ничего не останется». «Гонка» 2-й армии была необходима главнокомандующему, вероятно, для того, чтобы не дать ускользнуть «разбитому» противнику за Вислу и получить пленных и трофеи от «своей» армии. Желание Я. Г. Жилинского связать победу его фронта именно со «своей» 2-й армией подтверждается и генерал-квартирмейстером Ставки Ю. Н Даниловым. По его словам, главнокомандующий был недоволен, что «1-я армия уже вторглась в Пруссию, где бьет немцев и победоносно гонит их за Кенигсберг, а 2-я еще даже не закончила своего сосредоточения. Поэтому он приказал генералу Ренненкампфу остановиться, а генералу Самсонову начать наступление, но первому не сообщил о распоряжении, отданном второму, и наоборот. Вследствие этого генерал Самсонов, начав наступление, не знал, что генерал Ренненкампф прекратил свое движение, а Ренненкампф не знал о движении Самсонова и был уверен, что тот еще стоит. Немцы же, освободившись от преследования генерала Ренненкампфа, обрушились на шестой корпус, двигавшийся на правом фланге армии Самсонова, и разбили его». О приказе остановиться 1-й армии пишет и сам П. К. Реннекампф в своей записке, написанной им в ходе разбирательства правительственной комиссии причин трагедии 2-й армии А. В. Самсонова: «…Нам же вместо движения на выручку приказано было остановиться».

П. К. Реннекампф

А. В. Самсонов

Первые победные сражения 1-й армии привели к смене командования немецкими войсками, находящимися в Восточной Пруссии. Остановка же русских войск после первых успехов способствовала быстрой передислокации противника. Оставив заслон перед П. К. Реннекампфом, немцы, совершив маневр, обрушились на измотанные усталостью и голодом корпуса А. В. Самсонова, беспрестанно подгоняемые «окриками» главнокомандующего. Кровопролитные сражения произошли на флангах 2-й армии. Применив свою излюбленную тактику, противник нанес поражение фланговым корпусам, заложив причины последующей катастрофы для центральных русских корпусов (13-го и 15-го). Командующий армией, убыв к ним, оборвал связь со штабом фронта и потерял нити управления остальными своими войсками. Это способствовало окружению русских войск. Расчленив корпуса войск А. В. Самсонова, немцы, несмотря на мужественное сопротивление соединений и частей, окружили центральные корпуса во главе с командующим армией и уничтожили большую часть русских войск. Остатки не потерявших самообладание войск с боями прорвались из окружения.

Таким образом, действия главнокомандующего невольно явились причиной, разъединившей действия армий, стали дестабилизирующим фактором. Первоначальная идея фронтовой операции вылилась в последовательность несогласованных и не рассчитанных по времени и пространству «…действий обеих русских армий, что обусловило у русских оперативный самотек…».

Перечисленные факторы в совокупности привели к тому, что обстановка, позволившая совершить окружение 2-й армии, была создана главным образом командованием армиями Северо-Западного фронта (в лице главнокомандующего – А. П.), а не командующим 2-й армии, как отмечено во многих исследованиях. Небезынтересны воспоминания авторитетного маршала Б. М. Шапошникова, в которых он пишет: «Самсонов был умным военачальником. Будучи начальником штаба Варшавского военного округа, он отлично знал Восточно-Прусский театр, и все время ожидал удара немцев с запада в левый фланг своей армии. Если бы Самсонов выполнял все директивы командующего армиями Северо-Западного фронта генерала Жилинского, то он понес бы еще большее поражение». Положительно отзывается о А. В. Самсонове в бытность его на Русско-японской войне и один из иностранных военных корреспондентов. «Среди русских генералов Самсонов, наверно, один из лучших. Он отлично понимает положение и оценивает все трудности, он никогда не рискует легкомысленно своими людьми, но не жалеет их, если то требуется. Исполняя все с величайшим старанием, он все делает без шума и звона».

События Восточно-Прусской операции в августе 1914 г. подтвердили профессиональную несостоятельность Я. Г. Жилинского как военачальника, оказавшегося «…совершенно не в состоянии выполнять то, что от него требовалось». Однако следует отметить свидетельства очевидца – адъютанта главнокомандующего – о том, что все тяжелые дни Восточно-Прусской операции главнокомандующий лично читал все донесения из подчиненных ему армий и лично диктовал телеграммы, отдавая указания по ходу сражения 1-й и 2-й армиям. И лишь тогда, когда уцелевшие войска были выведены из трудного положения и немецкое наступление остановлено, он позволил себе лечь и отдохнуть. Следовательно, главнокомандующий не потерял самообладание и «голову», а управлял своими войсками до конца ровно настолько, насколько он был вообще способен и подготовлен службой к управленческой деятельности в условиях боевых действий.

Личные его некомпетентные как главнокомандующего действия по управлению соединениями и частями Северо-Западного фронта явились одной из главных причин провала операции. В результате значительная часть 2-й армии была уничтожена и взята в плен. Командующий армии генерал от кавалерии А. В. Самсонов застрелился. В скором времени Я. Г. Жилинский был отстранен от занимаемой должности и отправлен в распоряжении военного министра. Больше ему не представилась возможность возглавить соединения и объединения русской армии.

Для войск юго-западного фронта, возглавляемых Н. И. Ивановым, начало войны ознаменовалось «Галицийской битвой» (операции войск фронта в августе 1914 г.). Главнокомандующий, как уже отмечалось ранее, в области высшего военного искусства (стратегии) полностью полагался на своего начальника штаба, сознавая пробел в своем профессиональном образовании. В отличие от Маньчжурской кампании в этой войне М. В. Алексеев был мозговым центром стратегии фронта. К этому времени он по праву считался в русской армии наиболее подготовленным штабным деятелем стратегического уровня.

Несмотря на «подстегивание» со стороны Ставки, требовавшей начать наступление войск Юго-Западного фронта без полного сосредоточения тыла уже 17 июля (что связано с положением Сербии, которая с 15 июля 1914 г. находилась в состоянии войны с Австро-Венгрией), штаб фронта максимально возможно подготавливал силы и средства, обеспечивавшие боевые действия своих войск. Требования союзников, трансформированные в указания Ставки, все же заставили несколько преждевременно начать активные действия фронта. Необходимо отметить, что на военной игре высших военачальников, проводившейся незадолго до начала мировой войны, командующему Киевским военным округом Н. И. Иванову, предназначавшемуся в военное время на должность главнокомандующего Юго-Западного фронта, было предложено выяснить сроки готовности к выдвижению армий фронта. Известный всем своей осторожностью Николай Иудович (при нем на игре состоял в качестве начальника штаба фронта М. В. Алексеев, будучи начальником штаба Киевского военного округа) определил возможность к выступлению для 3-й и 8-й армий на 20-й день мобилизации. В действительности 8-я армия выступила на день раньше, а 3-я армия – на 20-й день.

Первая наступательная операция Юго-Западного фронта явно проявила «бич» российской управленческой мысли, присутствующий на всех уровнях военной иерархии – в ходе подготовки и планирования своих боевых действий в первую очередь «угадать» предположительные действия противника (более подробно изложено во второй главе при рассмотрении академии Генерального штаба). Тем самым внешне активная стратегическая мысль русской Ставки, спланировавшей наступательные действия войск Юго-Западного фронта, в своем практическом исполнении была изначально подвластна стратегии противника. Суть зависимости боевых действий русской армии на всех уровнях от действий противника заключалась в том, что полевой устав рекомендовал свое оперативное решение начинать с решения задачи за противника, угадывая возможные его действия. Этому же учили и в академии Генерального штаба до Русско-японской войны. В результате русское командование, завязывая сражения, оставляло большую часть сил в резерве для парирования возможных действий противника. Вместо того чтобы навязать свою волю противнику, русские выжидали и с развитием наступательных действий противника тратили резерв на «затыкание дыр». Порочность подобной практики старались изжить после войны с Японией, к чему прикладывались все усилия и в академии Генерального штаба, но данное положение прочно укоренилось в головах у большинства командно-штабного состава русской армии.

Русские офицеры. В центре – М.В. Алексеев

Идея первоначальной операции была сформулирована в 1912 г. М. В. Алексеевым и уточнена в 1913 г. «Основными соображениями по развертыванию наших вооруженных сил при войне с державами Тройственного союза». План, во многом основываясь на предвоенных агентурных данных о стратегическом развертывании войск противника, предполагал концентрическим сведением обоих флангов фронта окружить основные силы австро-венгерской армии в районе Львова (предполагаемый район сосредоточения войск противника), нанеся ей с началом боевых действий сокрушительное поражение. Две центральные русские армии фронта (5-я и 3-я) направлялись непосредственно к Львову. Фланговые армии (4-я и 8-я) выводились в тыл указанного района. Главная роль в операции принадлежала войскам Н. В. Рузского, которые по своему боевому и численному составу были наиболее сильны.

М.В. Алексеев

Уже первые бои правого фланга Юго-Западного фронта – соединений 4-й армии, поставленных противником в опасное положение, – предоставили М. В. Алексееву информацию о действительном развертывании противостоящих войск (об этом, в частности, свидетельствует донесение штаба 4-й армии № 258 от 11 августа 1914 г. об отходе войск армии на линию Вильколаз-Быхава-Крщонов). Результатом осознания истинного положения восточного крыла противника явились оперативные распоряжения штаба фронта командующим армиям (5-й, 3-й, 8-й), уточняющие задачи подчиненным им войскам. Штаб фронта приказал П. А. Плеве до прибытия подкреплений, затребованных у Ставки, сделать поворот на запад с задачей нанести удар во фланг и тыл наступавшим на 4-ю армию австро-венгерским войскам. Н. В. Рузскому (3-я армия) и А. А. Брусилову уже 12 августа были уточнены задачи, поднимая фронт их армий к северу, тем самым приближая правый фланг 3-й армии к армии Плеве. Таким образом, новый план Галицийской битвы, по оценке исследователей (в частности, Н. Н. Головина), представлял собой решение стратега, в полной мере соответствующего своему положению. «Несмотря на серьезный кризис, переживаемый 4-й армией, генерал Алексеев сумел устоять от соблазна частичных поддержек, в виде передачи корпусов из одной армии в другую, на что всегда склонны нерешительные военачальники. Умение генерала Алексеева видеть армейские операции во всем их целом, позволило ему не уступить после первой же неудачи почин действий противнику, а продолжать бороться за этот почин». М. В. Алексеев достаточно быстро отказался от «Львовского миража» – операции, во многом выношенной им самим в предвоенные годы – осознав, что успех в Галиции будет решен в Люблинском сражении, а не взятием Львова. Идея нового плана заключалась в том, что 4-я армия, обороняя до прибытия резервов ближайшие подступы к Люблину, будет представлять собой как бы дно «стратегической ловушки». Все остальные армии фронта, сделав заход своими левофланговыми корпусами, тремя уступами, обеспечивающими друг друга, замкнут войска противника, втянутые в бои с соединениями и частями 4-й армии, нанеся ему поражение своими совокупными действиями. Реализация вновь принятого М. В. Алексеевым решения зависела от четкого выполнения необходимого маневра войск командованием армий и их последующего взаимодействия.

Армии Н. В. Рузского в соответствии с уточненным планом операции предписывалось изменить общее направление движения своих войск, отправив большую их часть к северу от Львова, обеспечивая тем самым также уточненные действия и связанные с этим перемещения правофланговой 5-й армии, возглавляемой П. А. Плеве. Изменялось направление движения и 8-й армии, руководимой А. А. Брусиловым. Она указаниями штаба фронта также перенаправлялась севернее своего первоначального маневра с целью дальнейшего наступления правым флангом на Львов, а левым на Миколаев.

Несмотря на указания штаба фронта, командование 3-й армии не спешило выполнять их, продолжая реализовывать первоначальную задачу в направлении на Львов. Проявившаяся сложность в реализации нового плана состояла в прочно сложившемся в довоенное время в сознании военачальников стереотипе главенства именно Львовского направления. Эту довоенную схему действий необходимо было побороть четкой и жесткой постановкой новых задач со стороны командования фронтом. Между тем в посылаемых из штаба фронта в штабы армий (в частности, 3-й армии) телеграммах сквозила двусмысленность, позволявшая понимать уточненные задачи достаточно вольно, в контексте предвоенного плана действий. В телеграмме от 12 августа М. В. Алексеев поясняет командованию 3-й армии, что изменение фронта армии вызвано необходимостью поставить ее в общий фронт с 4-й и 5-й армиями «для последующих действий к р. Сану». И лишь 20 августа информирует 3-ю армию, что «…в данную минуту решение участи первого периода компании зависит не от операций наших против Львова и Днестра…», более четко информируя об общей задаче фронта. Добавим, что двусмысленность в действиях для нижестоящей инстанции (штабы 3-й и 5-й армий) выражалась и в нечеткости при определении разграничительных линий между ними. Вышеперечисленное позволяло в армиях достаточно вольно трактовать задачу Штаба фронта. Подобную нечеткость исследователи объясняют необходимостью определенного временного отрезка вообще при принятии решения для перехода от зародившейся мысли до окончательного его формулирования, и в стратегии, в частности. Это также связано и с человеческим фактором, естественным образом порождающим сомнения и другие сопутствующие причины.

Последующие неоднократные указания штаба фронта на изменение направления маневра войск армии и уточнение задач армии оставались практически без необходимой реакции со стороны нижестоящей инстанции – командования 3-й армии. Армия упорно вела фронтальные бои против значительно более слабого противника, не считая возможным произвести перегруппировку своих войск и искать успех на флангах, что, по оценкам специалистов, является «мерилом дерзновения военачальника».

М. Д. Бонч-Бруевич

Многие исследователи операций русской армии отмечали это упорное неподчинение Н. В. Рузского указаниям штаба фронта, не вдаваясь в поиски причин этого вопиющего акта нарушения военной субординации. Между тем данный факт можно объяснить не столько неподготовленностью командующего как военачальника, узостью его стратегической мысли, в определенной степени эгоизмом, сколько столкновением волевых качеств командующего и начальника штаба армии В. М. Драгомирова. Воспоминания участников описываемых событий, имеющиеся в распоряжении исследователей русского зарубежья, позволяют приоткрыть завесу взаимоотношений Н. В. Рузского со своим начальником штаба. Начальник службы связи 3-й армии, вспоминал, что «…ни для кого… не было секретом, что генерал Рузский, человек болезненный, слабохарактерный, не властный, а главное, за предвоенный период далеко отошедший от вопросов оперативных в широком смысле, и все видели в лице В. М. Драгомирова действительного руководителя оперативной части армии». По его словам, В. М. Драгомиров был человек талантливым, властным и даже деспотичным, с большим самомнением. На Н. В. Рузского он смотрел свысока, игнорировал его. Будучи дежурным офицером штаба 3-й армии, начальник связи принес командующему телеграмму от М. В. Алексеева, в которой в третий раз указывалось на необходимость изменить направление действий армии, оставив в покое Львовское направление. При этом разыгралась сцена, в которой Н. В. Рузский, очень обеспокоенный невыполнением приказов фронта, потребовал от своего начальника штаба (В. М. Драгомирова) выполнить этот приказ. «Крупный между ними разговор, во время которого генерал Рузский упрекал генерала Драгомирова в неисполнении приказов фронта… кончился истерическим воплем ген. Рузского, что командующий армией – он, и он настаивает, чтобы приказ фронта был выполнен… Дальнейшие события показали, что начальник штаба армии остался при своем мнении, и операция продолжала развиваться наперекор требованиям фронта в Львовском направлении»! Между тем выполнение указаний штаба фронта по перемещению сил 3-й армии создали бы, по оценкам исследователей этой операции, такие условия, которые бы заставили противника самому оставить Львов.

В. М. Драгомиров

Н. В. Рузский

Эту же зависимость Н. В. Рузского от В. М. Драгомирова отмечал и А. Керсновский в своих исследованиях Первой мировой войны. Описание Галицийской битвы он закончил выводом, что М. В. Алексееву в ходе операции «приходилось одновременно выправлять промахи Ю. Данилова (генерал-квартирмейстера штаба Ставки), преодолевать инерцию Иванова, злую волю Рузского и В. Драгомирова и в то же время бороться с искусным, энергичным и предприимчивым Конрадом». «…неспокойный, желчный… характер и большое самомнение…» В. М. Драгомирова отмечал и генерал А. В. Шварц – герой обороны Ивангорода. Следует добавить, что Н. В. Рузскому зачастую оказывал «медвежью услугу» в управлении войсками и генерал-квартирмейстер штаба армии М. Д. Бонч-Бруевич. Так, командир IX армейского корпуса Д. Г. Щербачев вспоминал, что в этой же операции в боях 14 августа, получив значительный успех, корпус был остановлен телеграммой штаба армии. Прибыв в штаб армии для получения нелогичного приказания, Д. Г. Щербачев был спрошен командующим, почему остановлено наступление. Предъявленная комкором телеграмма, подписанная М. Д. Бонч-Бруевичем, вызвала удивление командующего. После вызова генерал-квартирмейстера тот сконфуженно объяснил телеграмму недоразумением!

Журнал «Искра». 1914 г.

Возникает закономерный вопрос, почему же главнокомандующий армиями фронта генерал от артиллерии Н. Ю. Иванов жестко не вмешался в создавшуюся ситуацию и не заставил Н. В. Рузского и его штаб выполнять волю штаба фронта? Истории войн известны случаи, когда более сильная «воля» низшей инстанции подчиняет волевую основу высшей инстанции, действуя по своему разумению. На наш взгляд, в данной ситуации ответ следует искать во взаимоотношениях, сложившихся между участниками описываемых событий в довоенное время исходя из их служебного и социального положения. На наш взгляд, «вольности» начальника штаба армии В. М. Драгомирова по отношению к своему начальнику Н. В. Рузскому можно объяснить по меньшей мере двумя причинами:

а) В. М. Драгомиров до войны в течение нескольких лет занимал в Киевском округе две основные должности, непосредственно связанные с оперативной деятельностью: генерал-квартирмейстер и начальник штаба округа – 1908–1912 гг. и 1912–1914 гг. соответственно, в то время как Н. В. Рузский в последние перед войной годы в своей практической деятельности значительно отдалился от оперативных вопросов;

б) волевое начало В. М. Драгомирова было сильнее, способствовало и влияние на Н. В. Рузского авторитета фамилии. Николай Владимирович много лет служил под началом очень уважаемого им и непререкаемого М. В. Драгомирова, отца В. М. Драгомирова.

Идеи же В. М. Драгомирова, сменившего перед войной М. В. Алексеева на должности начальника штаба округа, могли быть более понятны и тем самым более близки неискушенному в стратегии Н. И. Иванову, которому все время приходилось выбирать между этими своими подчиненными. Следует добавить, что генерал-квартирмейстер 3-й армии М. Д. Бонч-Бруевич, креатура Н. В. Рузского, активно поддерживал начальника штаба армии В. М. Драгомирова в его устремлениях на взятие Львова. В последующем в своих мемуарах он назовет операцию по взятию Львова «превосходной», что подчеркнет низкий уровень его стратегического мышления.

Войска 8-й армии, получив уточненную задачу штаба фронта, соединились своими флангами с 3-й армией на р. Гнилая Липа. Единый фронт, составленный дивизиями и корпусами А. А. Брусилова и Н. В. Рузского, объединил и их боевые действия. Участие во взаимодействии с 3-й армией Н. В. Рузского в «Галицийской битве» ознаменовалось победой, взятием русскими войсками Галича (8-я армия) и Львова (3-я армия) и преследованием отступавших за р. Сан войск противника.

Во время «выяснения отношений» между штабами 3-й армии и фронта закончилась трагедия 2-й армии на Северо-Западном фронте, что грозило ударом немецких войск в тыл стратегического развертывания русских войск и непредсказуемыми последствиями. Стратегические расчеты Ставки по вполне ожидаемым действиям противника оставляли очень мало времени армиям Юго-Западного фронта для достижения так необходимой победы, затягиваемой «упрямством» штаба 3-й армии. Но со взятием Львова армия Н. В. Рузского стала управляема, и ее дальнейшие действия проходили по сценарию М. В. Алексеева. Последующие боевые действия 3-й, 8-й и введенных соединений резервной 9-й армии облегчили положение правого крыла Юго-Западного фронта, на котором в тяжелейшем положении находилась 4-я армия. Предпринятыми со стороны командования фронта и Ставки мерами по усилению войск армии и перемена армейского командования (А. Е. Эверт в ходе операции сменил А. Е. Зальца на посту командующего 4-й армией) значительно повысили моральное состояние ее войск. Эти совокупные факторы позволили 4-й армии, прочно удерживая линию обороны, перейти в ночь на 23 августа в наступление, разгромив у Тарнавки корпус Войраша вместе с 10-м австро-венгерским корпусом. Следует констатировать, что очень часто неумелое руководство соединениями и частями со стороны командования корпусами, армиями и фронтами компенсировалось отвагой и самоотверженностью русских обер– и штаб-офицеров, проявляемых ими на поле боя. Последнее неоднократно отмечали плененные австро-венгерские солдаты, сравнивая их со своим офицерским составом. При этом сравнение было явно не в пользу последних.

В этот трудный период доблесть войск и активная деятельность большинства военачальников предотвратили возможную катастрофу, на которую обрекало войска их неудачное развертывание на театре военных действий[20]. Трехнедельная «Галицийская битва» закончилась победой русских войск. Австро-венгерские войска потерпели поражение, оставив практически всю Галицию. Но стратегическая недальновидность В. М. Драгомирова – действительного руководителя действиями 3-й армии в этой операции – в совокупности с низкими волевыми качествами Н. В. Рузского и «покладистостью» Н. И. Иванова не позволили нанести сокрушительное поражение противнику, что предвещал уточненный план «Галицийской битвы», выношенный начальником штаба фронта М. В. Алексеевым.

Мнения многочисленных исследователей этой операции совпадают с мнением современников описываемых событий, озвученных следующим образом: «Наши успехи могли быть еще большими, а может быть, и решающими для войны, если бы достижению их не помешало поведение генерала Рузского. Вместо того чтобы нанести сокрушительный удар 600-тысячной австрийской армии, он погнался за дешевой победой у Львова. Оставив город, австрийская армия ушла от смертельной опасности и сохранила свои силы для последующей борьбы в Галиции. Ставка же в лице Николая Николаевича, Янушкевича и Данилова в собственных интересах, а также в личных интересах Иванова и Алексеева раздула эту «победу». Было объявлено, что город был якобы захвачен в результате «семидневных упорных боев», что он был «сильно укреплен» противником и т. п. Между тем командир корпуса Щербачев указывал в своем донесении, что он вошел в город, уже оставленный австрийцами».

На фоне трагедии, постигшей 2-ю армию А. В. Самсонова, и общую неудачу в Восточно-Прусской операции войск Северо-Западного фронта Ставка представила важной победой русской армии «самодеятельность» командования 3-й армии, выигравшего взятием населенного пункта тактически, но проигравшего в стратегии (была упущена возможность уничтожить войска противника). «Герой» Львова был награжден орденами Георгия 4-й и 3-й степени, и в сентябре 1914 г. после отрешения генерала Я. Г. Жилинского от должности Н. В. Рузский был назначен главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта.

В этом ранге Н. В. Рузский проявил себя осенью 1914 г., когда его штаб во исполнение франко-русских военных конвенций 1892 и 1913 гг. и англо-русской конвенции 1907 г. разработал план стратегической операции по вторжению в Германию, одобренный Ставкой. Выявив из перехваченных радиограмм намерения русского командования, австро-прусская коалиция спланировала свои активные действия с целью упредить реализацию русского плана. Немецкое военное руководство, поставленное в трудные условия результатами предшествующей Варшавско-Ивангородской операции, решило выйти из ситуации наступлением из Западной Пруссии. План главнокомандующего Гинденбурга сводился к проведению глубокого контрудара во фланг и тыл готовящимся к наступлению на Познань 2-й и 5-й русским армиям. Для выполнения этого плана 9-я германская армия в составе трех с половиной корпусов должна была совершить быструю железнодорожную рокировку (на 300 км) с фронта Ченстохов, Велюнь в район Торна, откуда нанести неожиданный фланговый удар 2-й и 5-й русским армиям. Усиление немецкой 9-й армии составили прибывшие с западного фронта 1-й и 3-й кавалерийские корпуса, и переброшенные из состава 8-й армии 1-й и 25-й резервные корпуса. Кроме того, из гарнизонов крепостей Познань, Бреславль и Торн были сформированы три сводных корпуса.

Таким образом, противоборствующие стороны готовились к проведению встречных операций, одна из которых с русской стороны осталась в истории как Лодзинское сражение. В нем наиболее отчетливо проявился уровень «полководческого мастерства» Н. В. Рузского: главнокомандующий получил от Ставки почти неограниченные права при реализации плана. Им предусматривалось, исходя из ошибочных разведданных фронта о нахождении главных сил врага в районе Ченстохова, сломить сопротивление противника в полосах наступления армий фронта и утвердиться на линии Ярочин, Остров, Кемпен, Крейцбург, Люблинец, Катовице с дальнейшим наступлением в пределы Германии. Предупрежденный Ставкой о сосредоточении сил противника в районе Торна, Н. В. Рузский не придал этой информации значения, в результате чего войска фронта начали стратегическую операцию, исходя из ошибочной оценки сосредоточения противника.

Совершив передислокацию основных сил немецкой группировки, ее командующий Макензен 29 октября, не дожидаясь сосредоточения всех спланированных для операции войск, ударил главными силами (20-й армейский, 25-й и 1-й резервные корпуса) по левобережной группе 1-й армии П. К. Ренненкампфа – 5-му Сибирскому корпусу. Упреждающий удар не полностью сосредоточенных немецких войск был вызван перехваченной радиограммой русского командования. В ней был указан точный срок начала операции по глубокому вторжению войск Северо-Западного фронта на территорию Германии. Обрушившись 30 октября основными силами на оторванный от 1-й армии V Сибирский корпус, германцы попытались окружить и уничтожить его.

Уже на этом этапе операции в русских войсках начала сказываться недостаточно тщательная ее подготовка в инженерном отношении. Отсутствие переправ через Вислу, не обеспеченных силами и средствами фронта, не позволило командующему 1-й армией П. К. Ренненкампфу организовать помощь сибирякам, сражающимся в отрыве от войск армии со значительно превосходящими силами противника. П. К. Рененкампф предвидел необходимость возведения переправ перед началом операции, о чем он извещал главнокомандующего. В ответе начальника штаба фронта В. А. Орановский уведомил командующего 1-й армией, что временные и постоянные мосты будут возведены. Неоднократно посланные им донесения Н. В. Рузскому о сосредоточенных против войск армии больших сил противника не вызвали ответных решений главнокомандующего, считавшего причиной поражения нераспорядительность соответствующих командиров. Таким образом, штаб фронта, отрицая превосходство немецких сил, не признал факта их перегруппировки.

Бой сибиряков у Вроцлавска и поступающие от разведки донесения указывали на маневр противника против правого фланга и тыла русских армий, развернутых на левом берегу Вислы. Однако штаб фронта, вместо того чтобы вдумчиво оценить создавшееся положение, отбросить старый план и повернуть правый фланг фронта для ликвидации явно нависшей угрозы, продолжал твердо держаться намеченных им мероприятий и готовился к введению в действие 1 ноября 2, 5 и 4-й армий. Внимание главнокомандующего и его штаба, судя по указаниям подчиненным армиям, было отвлечено от локальных, по их мнению, боев правого фланга фронта.

Чем же было обусловлено это упорное следование первоначальному плану, составленному штабом фронта и утвержденному Ставкой? По словам многих участников войны, имеющих отношение к армейскому и фронтовому звеньям управления, Н. В. Рузский полностью решение всех стратегических вопросов отдал в руки генерал-квартирмейстера М. Д. Бонч-Бруевича. Об этом вспоминал А. П. Будберг, говоря, что «…фактическим Главнокомандовавшим С.-З. фронтом по оперативной части был достаточно всем известный и достаточно всеми презираемый и ненавидимый Бонч, великий визирь при совершенно выдохшемся Рузском, отдавшим все оперативные бразды правления в руки своей “Маскотты” /так он называл Бонч-Бруевича, приписывая ему все свои успехи на Австрийском фронте/ и утверждавшим все, что докладывалось ему этим пустопорожним и безграмотным в военном деле честолюбцем, захлебнувшемся в доставшейся ему власти и не знавшим ни удержа, ни предела в проявлении последней». Явную зависимость начальника от своего подчиненного описывал подполковник Генерального штаба Б. Н. Сергеевский вспоминая: «…вместе с многими офицерами Генерального штаба, я, в том же 1914 году, удивлялся, в какой мере Рузский шел «на поводу» у… пресловутого ген. Бонч-Бруевича…» На это же указывал и великий князь Андрей Владимирович, отметив в своем военном дневнике, что «…Н. В. Рузский был под большим влиянием М. Д. Бонч-Бруевича». Последний же, по многочисленным оценкам, был достаточно ограниченным стратегом. Весьма нелицеприятно о способностях и нравственных качествах М. Д. Бонч-Бруевича отзывался Б. В. Геруа, характеризуя его бездарным, бесчестным, завистливым, сгораемым скрытым властолюбием и ненавистью ко всем, кто мешал, по его мнению, блеску его карьеры. По его мнению, М. Д. Бонч-Бруевич был оплотом консерватизма. Небезынтересно добавить мнение о М. Д. Бонч-Бруевиче его сослуживца по штабу Киевского военного округа: «Без широкого образования, несколько тупой, но чрезвычайно упорный, с громадной трудоспособностью и большой волей…»

Упорное стремление к реализации первоначального плана верно выразил барон А. П. Будберг, написав, что М. Д. Бонч-Бруевич «…был всецело поглощен рожденным им планом повторения первого вторжения в Восточную Пруссию, мечтал доказать этим свою гениальность и, в силу этого, был слеп и глух ко всему, что… нарушало его проэкты и разсчеты».

Вероятно, имел значение и тот факт, что Н. В. Рузский только совсем недавно стал главнокомандующим. Предстоящее наступление оказалось первой спланированной штабом фронта операцией при новом главнокомандующем и утвержденной Ставкой (в ущерб своему плану), в которой Николай Владимирович получил «первую скрипку». Его поддерживал и заверял в успехе давний семейный приятель и верный соратник в оперативных замыслах генерал-квартирмейстер М. Д. Бонч-Бруевич. Были, очевидно, сомнения в неполной подготовленности войск фронта, но командование фронтом, вероятно, решило сделать ставку на отмечаемый всеми дух русского солдата, высокий патриотический подъем, что должно было компенсировать некоторые недостатки при подготовке операции. Впереди ожидалась победа, а за ней вожделенный Георгий 2-й степени… Много позже протопресвитер русской армии Г. Щавельский свидетельствовал: «Погоня начальников за георгиевскими крестами была настоящим несчастьем армии. Сколько из-за этих крестов предпринято было никому не нужных атак, сколько уложено жизней, сколько лжи и обмана допущено! Это знают все, кто был на войне…»

Между тем Гинденбург, не останавливаясь на неудачных попытках окружения правофланговых русских корпусов, продолжил попытку глубокого проникновения во фланг и тыл 2-й армии фронта. Этому способствовало систематическое перехватывание русских приказов и сводок, из которых следовало, что штаб фронта не обращал особого внимания на свой правый фланг, преследуя свой план, совершенно не соответствующий сложившейся обстановке. Степень подконтрольности для немцев радиообмена русского командования видна из следующих курьезных случаев, имевших место в 1-м Артиллерийском корпусе русской армии. 1. Командование армии сменило в весьма «секретном» порядке ночью войска, соприкасающиеся с 1-м Артиллерийским корпусом, заменив их соединениями и частями Кавказского корпуса. При этом личный состав корпуса не был об этом предупрежден. Истину он узнал вскоре от немцев, выкрикивавших на рассвете из своих окопов: «Здорово, Кавказ!». 2. Радиостанция 1-го Артиллерийского корпуса приняла радиограмму от немцев, в которой те просили русских не утруждать себя шифрованием радиограмм, так как они их тут же расшифровывают.

Командующий 2-й армией С. М. Шейдеман доносил главнокомандующему, что подчиненные ему корпуса не могут выполнить задачи, определенные директивой фронта на наступление, так как требуется корректировка в связи с идущими боями. Н. В. Рузский же продолжал реализовывать свой план «глубокого вторжения».

Только 3 ноября главнокомандующий отдал себе отчет о критическом положении левобережных армий Северо-Западного фронта. План, суливший кардинальное изменение в положении противоборствующих сторон в осенней «компании», развалился. Реалии войны потребовали принятия решений, отвечающих обстановке. Главнокомандующий все же попытался взять ситуацию под контроль, повернув войска правого фланга. Отметим, что это было выработано и выполнено начальником штаба фронта В. А. Орановским. В совокупности с постоянной нерешительностью Н. В. Рузского в оперативных вопросах маневр был сделан достаточно запоздало. Дефицит времени не позволил русской пехоте совершить кавалерийские переходы. Выполняя запоздалые указания, войска и тыл перемешались, снабжение войск нарушилось. Прервалась связь штаба фронта со 2-й и 5-й армиями. Благодаря только П. А. Плеве, командующему 5-й армией, вставшему во главе обоих объединений, удалось к 6 ноября разрушить планы немцев на окружение и уничтожение 2-й армии.

Русские войска в окопах

В это время главнокомандующий, упустив нити управления в боях правофланговых армий и получая отрывочные данные обстановки, трансформированные и дополненные воображением, директивно потребовал отхода сражающихся армий. Их же командующие, имея реальную картину намечающегося успеха, резко отказались выполнить его указания. В этом они нашли поддержку в Ставке Верховного Главнокомандующего, которая, находясь вне психологической драмы несбывшихся надежд Н. В. Рузского, смогла объективно оценить сложившуюся ситуацию и отменила его директиву на отступление.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.