ТЫЛ

ТЫЛ

Вопросам действий и принятий решений руководством страны в первые часы войны посвящены многочисленные мемуары и исследования. Слишком велика цена, которую пришлось заплатить стране, чтобы дождаться следующего мирного дня, 9 мая 1945 г. Анализ, сопоставление и интерпретация документов и воспоминаний очевидцев продолжается и будет продолжаться. Однако постепенно, с уходом поколения, пережившего войну, переходя из плоскости публицистической в историческую, теряя остроту и болезненность. Война явилась серьезным испытанием советской государственности, системы власти и управления страной на прочность. Несомненно одно: начало войны было шоком для всех, включая высшее руководство. Как писал в своей книге Г. К. Жуков: «Тем временем первый заместитель начальника Генерального штаба генерал Н. Ф. Ватутин передал, что сухопутные войска немцев после сильного артиллерийского огня на ряде участков северо-западного и западного направлений перешли в наступление.

Мы тут же просили И. В. Сталина дать войскам приказ немедля организовать ответные действия и нанести контрудары по противнику.

— Подождем возвращения Молотова, — ответил он. Через некоторое время в кабинет быстро вошел В. М. Молотов:

— Германское правительство объявило нам войну.

И. В. Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался.

Наступила длительная, тягостная пауза».

Однако уже через несколько минут люди, сидевшие в этой комнате, начинают принимать решения и отдавать распоряжения. Да, не всегда адекватные, исходившие из ложных представлений и информации, однако необходимые для перестройки всей страны «на военные рельсы». Впереди еще будет осознание случившегося, кризис государственного управления, связанный со сложным и непредсказуемым характером войны, и последовавшие решения по созданию новых чрезвычайных органов власти. Потребовалось какое-то время, чтобы создать Ставку, ГКО, способные эффективно контролировать управление страной в условиях войны. Но уже в первый день ПВС СССР издал указы: «О мобилизации военнообязанных…», «Об объявлении в отдельных местностях СССР военного положения», «О военном положении», «Об утверждении положения о военных трибуналах…».

Вспоминает главный редактор газеты «Красная звезда» Д. И. Ортенберг:

«Около пяти часов утра нарком вернулся из Кремля. Позвали меня:

— Немцы начали войну. Наша поездка в Минск отменяется. А вы поезжайте в „Красную звезду“ и выпускайте газету…

Уже вечером 22 июня пророческие слова Молотова знала и повторяла вся страна.

Наша старенькая тихоходная ротация выдает последние тысячи очередного номера „Красной звезды“, датированного 22 июня. Делали его накануне, до начала войны — делали обычно. Вполне мирный номер! Текущие армейские дела: минометный взвод на учениях… задачи оружейных мастеров… самообразование ротных политработников… окружная конференция рационализаторов… Спокойный, деловой тон. Ни одного слова о немецко-фашистских захватчиках, о гитлеровской агрессии. Даже на четвертой полосе, почти целиком посвященной международным событиям, в сообщениях об агрессивных действиях фашистской Германии и ее союзников в Европе, на Ближнем Востоке, в Африке — совершенно бесстрастная терминология: „противники“, „войска Германии“, „войска Италии“…

Теперь требовался крутой поворот — надо делать совсем иную газету. Пока я прикидывал, с чего начинать, узкие редакционные коридоры уже заполнились людьми. Небольшой конференц-зал они завалили чемоданчиками, шинелями и прочими походными атрибутами. Все в редакции бурлило и гудело. День воскресный, выходной, но сотрудники явились на службу без вызова. Все — в полевом снаряжении, некоторые даже компас прихватили. Каждый рвался туда, где уже завязалась битва. После горячих споров — кому на какой фронт отправиться — явились ко мне с готовыми заявками. Однако кто-то же должен был делать газету в Москве, а кого-то следовало придержать пока в резерве, на случай непредвиденных выездов в действующую армию. Не обошлось без обид и даже пререканий: почему, мол, я должен остаться здесь, чем я хуже других, почему такая несправедливость? Пришлось незамедлительно напомнить, что порядки и дисциплина у нас военные…»

Уже через час после встречи Молотова и Шеленбурга высшее партийное и советское руководство узнало о случившемся и включился маховик действий, предусмотренных мобилизационным планом. Вспоминает директор Ижевского механического завода Новиков В. Н.: «Рано утром 22 июня 1941 г., решив немного отдохнуть, я поехал на заводское озеро — побыть на воздухе, половить рыбу. Хотя я и не любитель-рыболов, но в июне охоты нет, а разгрузка от дел, которыми постоянно занят, нужна. Отъехали на лодке километра четыре от берега, только расположились, смотрим: прямо к нам летит катер. Дежурный по заводу и рулевой — оба кричат:

— Владимир Николаевич, война!

Как был одет на рыбалку, в том и приехал в заводоуправление. Увидел первого секретаря обкома партии А. П. Чекинова, начальника управления внутренних дел М. В. Кузнецова и директора металлургического завода И. А. Остроушко. Почти одновременно со мной пришли секретарь горкома ВКП(б) Ф. Р. Козлов и секретарь райкома Г. К. Соколов. Тут же были главный инженер и другие заводские руководители. Все ждали меня, так как у директора машиностроительного завода хранился мобилизационный план, которым надлежало руководствоваться в случае начала войны. Пакет находился в сейфе у директора еще со времени, когда завод был единым.

Первая горящая русская деревня. Таких будут тысячи.

Вскрыл пакет. В документе говорилось, что выпуск винтовок завод должен довести до 5000 штук в сутки в течение года. Производство охотничьих ружей, мотоциклов и некоторых других изделий, связанных с гражданскими нуждами, прекратить. Можно использовать в случае необходимости, но в ограниченных количествах находящиеся в мобилизационном запасе материалы: металл, ферросплавы, станки, режущий и измерительный инструмент».

Сталин категорически отказался выступать с обращением, и потому эту ответственную миссию взял на себя Молотов. Утром был подготовлен текст выступления, которое в 12:15 услышало все население страны:

«Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:

Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий.

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то, что за все время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 часов 30 минут утра сделал мне как Народному комиссару иностранных дел заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить с войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы.

В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной.

По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей родины.

Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един, как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Командиры подводят безутешные итоги первого дня войны.

Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом.

В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за родину, за честь, за свободу.

Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины, отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ должен быть сплочен и един, как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Вместе с выступлением Молотова война стала последовательно врываться в каждый дом и каждую семью. В полдень 22 июня в Минске МХАТ давал очередной спектакль — «Школу злословия». Зрители этого спектакля были одними из немногих, кто в СССР не слышал обращения В. М. Молотова. После антракта на сцену вышел человек в военной форме и, сообщив о начале войны, предложил военнообязанным направиться в свои военкоматы. Прочие остались в зале, спектакль продолжился и закончился, как обычно. Вечером 22 июня мхатовцы играли еще один спектакль. Никто еще не знал, что через несколько дней на улицы Минска войдут немецкие танки.

По радио в полдень узнавали о начале войны даже те, кто имел непосредственное отношение к войскам пограничных округов. Механик 94-го авиаполка 62-й авиадивизии КОВО И. И. Еремиевский вспоминал: «Июнь месяц. Я был в отпуске. Когда выезжал в отпуск, купил батарейный радиоприемник и повез в село. И об объявлении войны услышал по радио. В 12 часов дня после сигнала времени Левитан начал передавать известия, и первое, что немецкие войска в Африке продвинулись вперед, командующий Роммель. Проходит 10 минут 1 — го часа дня. В 12 минут передает, что в Донбассе такая-то шахта выполнила план. Радио перестало говорить […]. Потом на 14-й минуте […] Левитан стал говорить: „Сегодня ровно в 12 часов 15 минут дня выступит по радио Народный комиссар иностранных дел тов. Молотов. Работают все радиостанции Советского Союза“. Левитан повторил это несколько раз. Пришло 12 часов 15 минут. Выступает Молотов».

Однако те, кто проживал в непосредственной близости от западной границы Советского Союза, узнали о начале войны не по радио, а по разрывам бомб и снарядов, реву пикирующих бомбардировщиков. Вспоминает И. Деген: «В ночь на двадцать второе июня, будучи дежурным вожатым, я видел, как по мосту в Германию прошел тяжело груженный состав. Ранним утром люди стали говорить по секрету — „Началась война!“. Уже днем наш город впервые бомбили. Милиционеры стреляли из наганов по немецким бомбардировщикам — замечательная картинка»… Я прибежал в горком комсомола, оттуда — в военкомат, но со мной нигде не хотели разговаривать. Я сотрясал воздух возгласами о долге комсомольца, о защите Родины, о героях Гражданской войны. Я выстреливал лозунги, которыми был начинен, как вареник картошкой. Ответ был коротким — «Детей в армию не призываем!»

Пока что даже такие скудные трофеи радуют и вызывают интерес. Скоро на всякие «мелочи» перестанут обращать внимание.

Вспоминает Вот Делятицкий: «Моя жена Татьяна, она с двадцать девятого года, на два года меня младше. Ее отец, майор Урин Зиновий Александрович, командовал артиллерийским дивизионом в 5-й армии, и Таня училась со мной в одной школе. 22/6/1941, когда на рассвете, немецкие летчики превратили военный городок Луцка в груду дымящихся развалин, одна из бомб попала в дом, в котором жила Таня, и под обломками стен оказались ее мать и два младших братика. Таня кинулась к соседям-полякам и молила о помощи, просила помочь ей откопать из развалин ее семью.

В ответ поляки говорили: „Нет! Вас никто сюда не звал, так подыхайте!“

В ночь на двадцать второе июня я спать не пошел. Сидел в комнате и читал книгу. Видно, задремал, и книга выскользнула из моих рук и упала на пол.

Я потянулся за ней и услышал какие-то хлопки. Взглянул мельком на часы, на них было 03:45 ночи. Снова, раздались какие то странные звуки, похожие на раскаты грома. Мама крикнула мне: „Петька, закрой окна, дети грозы боятся“.

Я подскочил к окну, а там… Все небо черное от самолетов.

В эту минуту посыпались бомбы, прямо перед нашим домом. Они падали на палатки комендантского взвода, оттуда выбегали солдаты в одних кальсонах и трусах. Рядом с нами были дома, в которых жили летчики.

Оттуда выскакивали летчики и стремглав неслись на аэродром истребителей И-16, находившийся за старым польским кладбищем, неподалеку от штаба армии.

Я стоял как завороженный и не мог оторвать взгляд от этой изумительной и страшной картины, от разрывов бомб. „Мессеры“ летели так низко и медленно, что я воочию видел, как один из немецких летчиков помахал мне, мальчишке, стоявшему в освещенном оконном проеме, своей рукой в перчатке.

Понимаете, видел! Мне это не показалось.

После этого „приветственного жеста“, я как был в одних трусах, выпрыгнул в окно на улицу, куда уже выбежали из домов Тамарин и братья Куренковы.

Мы побежали через болото к школе, за пулеметом, но навесной мост через болото был уже разрушен. Через улицу 17-го Вересня мы кинулись к школе по другому короткому пути, к лесу, через старое кладбище.

Но бомбежка не прекращалась. Нам пришлось отсидеться в одном из склепов, чтобы как-то переждать огненный смерч, бушевавший вокруг.

Рядом с нами, возле одного из склепов, сидели два странных человека в штатском, и что-то говорили в какой-то предмет. Разве мы тогда могли понять своим мальчишеским умом, что это немецкие корректировщики с рацией.

Бомбежка закончилась, и мы побежали в лес, там всегда дислоцировались танкисты из дивизии Катукова. Навстречу нам шел прилично одетый гражданский мужчина, непохожий на местного поляка, и на безукоризненном русском языке нам сказал с ухмылкой: „Ребята, куда вы бежите? Наши уже в Германии, немца добивают“. В лесу встретили танкистов, которые пытались завести свою технику, уцелевшую после авианалета. Снова вернулись к военному городку, а наши дома уже разрушены. Все в огне…

Рядом горели лавочки на улице Шопена, из одной слышались крики о помощи.

Мы сломали дверь и вытащили из огня старуху, которая оставалась на ночь охранять колбасную лавку. Вернулись к ДКС, и ничего понять не можем, где наши родные, успели выбежать из домов или лежат под развалинами.

И тут снова началась бомбардировка. Мы опять рванули к лесу, к танковой части из состава 20-й танковой дивизии. Танкисты нас спросили: „Вы откуда, ребята?“. Отвечаем: „Мы из ДКС, с военного городка, дети командиров, наши дома сгорели“. Нас усадили, кого на танк, кого на машину ГАЗ-ЗА, и колонна танкистов вышла из леса.

В тот день я так ничего и не узнал о судьбе моих родных… Мы попали в бригаду, отходившую с тяжелыми боями из района шоссе Ровно — Луцк до Житомира. Бригада не бежала, а все время сражалась. Нас переодели в старую красноармейскую форму, выдали пилотки, ботинки с обмотками и старые брезентовые ремни. Очень страшные дни… Как вспомню…»

Для тех, кто в первые часы воскресенья не попал под страшный удар немецкой военной машины, день 22 июня начинался как обычно, но именно он стал воплощением крушения надежды на ускоряющееся улучшение жизни, спокойный мирный труд, продолжение учебы, хороший урожай… «У каждого с этой минуты все изменилось в жизни, все мы как бы увидели себя и всю свою жизнь, и с этой минуты перед каждым встал вопрос о его завтра, его месте в этой войне». Но пока в стране царили шапкозакидательские настроения. Население было убеждено пропагандой, что СССР превосходит Германию в военно-техническом отношении. Вспоминает заключенный, работавший на строительстве автомагистрали Москва — Минск Г. Е. Синявский: «По воскресеньям нам полагался выходной. Не было исключением и 22 июня 1941 г. У нас на заводе и на зоне работало радио. 22 июня 1941 г. мы по нему услышали знаменитое выступление Молотова и вместе со всей страной узнали о том, что началась война. Никого эта новость не испугала. Настроение было у нас совершенно шапкозакидательское: „А, полезли? Ну, сейчас вам хвост надерут“! Считали, что немцев разобьют в считаные дни. Никаких ощущений войны в тот день в Орше не было, хотя в городе моментально организовали истребительные батальоны. А мы сидим дальше и продолжаем работать. Единственное, чем отличался наш быт от мирного, — стали копать убежища-щели, как по всему городу, да ввели у себя затемнение».

Были и те, кто воспринял начало войны с равнодушием. «Война началась, когда я училась на третьем курсе 1-го Медицинского института, — вспоминает Милютина М. В. — В тот день у нас был экзамен по физиологии, которую я не знала. Я училась очень трудно. И когда я услышала по радио, что началась война, подумала: „Как хорошо, может, мне хотя бы тройку поставят!“ Действительно, профессору было ни до чего, и оценки в зачетки он ставил почти механически. Так что первым ощущением у меня было облегчение».

А некоторые и с радостью. Некто Лидия Осипова записала в дневнике: «Неужели же приближается наше освобождение? Каковы бы ни были немцы — хуже нашего не будет. Да и что нам до немцев? Жить-то будем без них. У всех такое самочувствие, что, вот, наконец, пришло то, чего мы все так долго ждали и на что не смели даже надеяться, но в глубине сознания все же крепко надеялись. Да и не будь этой надежды, жить было бы невозможно и нечем. А что победят немцы — сомнения нет. Прости меня, Господи! Я не враг своему народу, своей родине… Но нужно смотреть прямо правде в глаза: мы все, вся Россия страстно желаем победы врагу, какой бы он там ни был. Этот проклятый строй украл у нас все, в том числе и чувство патриотизма».

Однако большинство тех, кому предстояло в ближайшие четыре года встать под ружье, то есть мужчины 1919–1926 гг. рождения, восприняли это объявление как должное — надо идти защищать Родину. Это неудивительно, учитывая, что они выросли при советской власти. Поэтесса Юлия Друнина вспоминала: «Когда началась война, я ни на минуту не сомневаясь, что враг будет молниеносно разгромлен, больше всего боялась, что это произойдет без моего участия, что я не успею попасть на фронт». Такое настроение было характерно для большинства молодых патриотов, воспитанных «победоносными» фильмами, вроде «Если завтра война», литературными произведениями писателей типа Ник. Шпанова и массированной пропагандой, уверявших, что «врага будем бить на его территории». Организационно-инструкторский отдел управления кадров ЦК ВКП(б) сообщал: «Мобилизация проходит организованно, в соответствии с намеченными планами. Настроение у мобилизованных бодрое и уверенное… поступает большое количество заявлений о зачислении в ряды Красной Армии… Имеется много фактов, когда девушки просятся на фронт… митинги на фабриках и заводах, в колхозах и учреждениях проходят с большим патриотическим подъемом». Приведем немногие свидетельства очевидцев тех событий, чтобы дать картину происходившего.

В отличие от молодежи, воспринимавшей происходящее почти как праздник, старшее поколение, помнившее Первую мировую войну, особой эйфории не испытывало и привычно принялось готовиться к длительным лишениям. В первые же часы войны в магазинах и на рынках выросли очереди. Люди скупали соль, спички, мыло, сахар и прочие продукты и товары первой необходимости. Многие забирали сбережения из сберкасс и пытались обналичить облигации внутренних займов. «Кинулись в магазин, по улицам бежали люди, покупая все, что есть, в магазинах, но на нашу долю ничего не осталось, были лишь наборы ассорти, мы купили пять коробок и вернулись домой». В целом, общий настрой был оптимистический. Пораженческих настроений практически не наблюдалось.

Вспоминает Л. Н. Пушкарев:

«Я готовился к экзамену — сдавать за третий курс педагогического института и занимался в Библиотеке имени Ленина, в главном здании, в старом здании, там был общий зал, и мы всегда обычно с утра приходили туда и готовились к экзаменам. Обычно часам к 9 — 10 места уже были все заняты, стояли в очереди. А в этот день, дело было воскресное, вдруг зал начал пустеть по непонятным причинам. И мы удивились и вместе со своим товарищем подошли на кафедру выдачи книг, а нам сказали: „Война началась“.

Вышли мы на улицу, увидали пустую Москву. Сразу народ бросился в магазины, закупать продукты — соль, спички, прежде всего… Мы стали звонить в районный комитет ВЛКСМ — узнавать, что нам делать. Нам сказали, что раз вы студенты третьего курса, вам нужно в первую очередь закончить учебу, сдать экзамены. И мы стали сдавать экзамены. Надо сказать, что тут уж было особенно не до них, но сдали экзамены в конце июня, а в самых первых числах июля нас направили добровольцами рыть окопы».

Вспоминает Д. Я. Булгаков:

«Я жил в селе Скородном, Большесолдатско-го района Курской области. Трагически сложилась судьба этого села… В тот день шел проливной дождь. Я сидел дома, вдруг вижу, по грязи бежит мой друг и единомышленник Сережка. Мы с ним очень переживали, что не удастся попасть на войну — Халхин-Гол, Финская окончились без нас. Удалось… Бежит: „Война!“ Мы под дождем, по грязи побежали в клуб. А там собирается народ, митинг. Никого приезжих из района не было, только местный актив — счетовод, бухгалтер. Выступают: „Мы их разобьем! То да се“… А как немцы пришли, они для них яйца собирали… Настроение было такое — жаль, что мы не попадем, ведь их быстро разобьют, а нам опять ничего не достанется».

Вспоминает Н. Л. Дупак:

«В июне 1941 — го мне было 19 лет. Я снимался в роле Андрея в фильме Довженко „Тарас Бульба“. В субботу и воскресенье у нас был выходной. Нам сказали, что мы должны будем посмотреть какую-то зарубежную картину, для чего мы должны были в воскресенье в 12 часов быть на студии. В субботу я что-то читал и перечитывал — лег спать поздно и проснулся от стрельбы. Я выхожу на балкон, из соседнего номера тоже выходит мужчина: „Шо це таке?“ — „Да це мабуть маневры Киевского военного округа“. Только он это сказал, и вдруг метрах может быть в 100 самолет со сватикой разворачивается и идет бомбить мост через Днепр.

Это было часов в 5 утра… Сосед побледнел — что-то не похоже на маневры. Спустились вниз. Никто ничего не знает. За мной никто не приехал. Я поехал на студию на трамвае. Вдруг опять налет. Бросили бомбу на еврейский базар, который был на том месте, где сейчас находится цирк. Первые жертвы. Приехал на студию. Услышали выступление Молотова. Картина стала ясна. Митинг. Александр Петрович выступил и сказал, что вместо запланированных полутора лет на съемку картины, мы сделаем это за полгода и будем бить врага на его территории. Настрой был вот такой. Но буквально на следующий день, когда мы приехали на съемки, той массовки, в которой участвовали солдаты, не было. Тогда мы поняли, что извините, но это всерьез и надолго».

Вспоминает В. Д. Рычков:

«Я жил в Киселевске Кемеровской области. На начало войны реакция у людей была разной. Взрослые встретили войну со слезами на глазах, с озабоченностью, расстроенными. Бегали к друг другу, шептались, обменивались мнениями, понимали, что надвигается страшная беда. А мы, молодежь, — с энтузиазмом и воинственно. Собрались в горсаду нашем на танцплощадке, но ни о каких танцах не было речи. Мы все разбились на две группы. Одна группа „специалистов военного дела“ утверждала, что 2–3 недели — и от фашистов ничего не останется. Вторая, более степенная группа, говорила: „Нет, не 2–3 недели, а 2–3 месяца — и будет наша полная победа, разгромят фашистов“. Азарта этому придавало еще необычное явление. В это время на западе был не обычный „закат как закат“, а багрово-красно-кровавый! Еще говорили: „Это наша Красная Армия так обрушилась всеми огневыми средствами на немцев, что видно даже и в Сибири!“ Ну, это была утопия, конечно. А я… Сейчас я не знаю, по какой причине, но тогда стоял и думал: „О чем они говорят?“ Мне говорили, что я всегда был умным, — может быть, я не уверен. Мой друг Ромашко, он и сейчас живой и может подтвердить, спрашивает: „А ты, Валька, чего стоишь и не говоришь своего мнения?“ И я говорю дословно следующее: „Нет, ребята, надело нашей победы уйдет не менее 2–3 лет“. Какой тут шум-гам начался! Как меня только не оскорбляли! Как не обвиняли! Я все думал, лишь бы по морде не надавали за такой прогноз. Не знаю, не могу объяснить почему, но я был уверен, что какие там 2–3 недели! Два года, как я сказал. Но оказалось, что я хоть и был ближе к истине, но сильно-сильно ошибался…»

Вспоминает Т. А. Иванова:

«Мне было десять лет, когда началась война. Мы жили в Анапе на улице Нижегородской, это сейчас улица Сабурова. Было воскресенье. Я с подружками пошла в кино. Кинотеатр „Спартак“ стоял на месте санатория „Голубая волна“. Мы пришли в кинотеатр, еще до сеанса спустились к морю и в лодке я нашла пистолет. Я подумала, что это игрушка, взяла его, а он тяжелый. Я испугалась и бросила в воду. Это было, как знамение…

Почему мне попался этот пистолет? Я закричала подружкам, они подбежали. Мы его попытались достать — вода чистая была, тихо, но не смогли. Побежали в кинотеатр, и там нам объявили, что началась война. Я прибежала домой, сказала папе. Папа уже знал, что началась война. Бомбили Киев, Севастополь. Я ему говорю: „Ой, хоть бы одна бомба упала у нас, мы бы посмотрели, что это такое“. Он говорит: „Если хочешь посмотреть, то посмотри на снаряд“. А у нас был во дворе турецкий снаряд. Он наполовину в землю ушел, а донце торчало. Папа там всегда колотил какие-то металлические детали, а я на нем орехи била. Потом он повел меня в музей на улице Пушкина, где сейчас „Луч“. Там мы смотрели на круглые снаряды, бомбы. Из чего они были сделаны, не помню. Были там длинные снаряды, он мне все это показал и сказал, что это очень страшно».

Вспоминает Н. П. Овсянников:

«Война началась очень буднично. Не так, как я вижу в кино. Может быть, где-то было так, но у нас нет. Буквально 22 июня мы с товарищами купались на пляже, идем домой. В 2 часа дня. Где Дом совета ветеранов, был городской радиоузел, такой одноэтажный дом на высоком цоколе. Что такое?! Человек 40–50 стоят у окна радиоузла, на подоконник выставлен громкоговоритель. Кто-то ведет доклад, речь какая-то. Мы остановились, спросили. „Началась война! Выступает Молотов“. И мы услышали только концовку его выступления. Так я впервые услышал о войне. Мы сразу в ОСАВИАХИМ. Начальник ОСАВИАХИМа кому-то звонит, ему звонят. Пошла такая суматоха, он говорит: „Ребята, пойдемте со мной в городской совет“. Пришли на второй этаж, там начальник. Он говорит: „Надо населению города объявить, что началась война. Чтобы люди знали, что началась война“. Может быть, это странно слушать. Такая тогда жизнь была. Я жил с семьей по улице Кирова. На весь квартал от Черноморской до Серебряной были две радиоточки — у меня в доме и у соседа через 3–4 двора. Поэтому неудивительно, что он говорит о том, что надо оповестить население о начале войны. Открыл шторку, за которой на стене висела карта города. Разделил каждому по улице: „Ходите и говорите, что началась война“. Я пошел с товарищем, с Федей Кравченко. Вот так заходим в пустой двор и кричим: „Хозяин!“ — „Что вы хотите?“ — „Подойдите сюда. Вы не слышали, что началась война?“ — „Нет“. — „С Германией. Нас обязали всех оповестить и вас втом числе, чтобы вы соблюдали светомаскировку. На ночь все окна зашторить, чтобы нигде не просвечивался свет“. — „Зачем?“ Разъясняем, чтобы не бомбили. Так мы прошли несколько кварталов, объявляли о начале войны».

Вспоминает С. С. Фаткулина:

«Когда началась война, это была такая страшная картина! Сразу скакали конные и сообщали о том, что началась война. Призывной возраст пошел в военкомат. Я помню большое количество людей, которые шли в военкомат. Потом Волга, — и на пароходы грузили уходящих на фронт. Вы знаете, все стояли на берегу, и вся Волга плакала».

Вспоминает Г. С. Шишкин:

«Я с 1924 года. Родился в Москве. Летом 41-го уехал в село Воронежской области, где жили дедушка и бабушка, на каникулы. Объявление о начале войны я услышал, когда шел вместе с мамой и бабушкой в магазинчик, что находился в центре села. Я всегда ходил с ними, поскольку рядом с магазином был турник, самодельные брусья, на которых я тренировался, пока они делали покупки. В то время как-то было принято среди молодежи хвастаться тем, кто больше подтянется, быстрей пробежит, дальше заплывет… Жара стояла страшнейшая! Зной, все как будто вымерло — ни звука, ничего, такая тишина. И вдруг из репродукторов, что висели на столбах, слышим речь Молотова, объявившего о начале войны. Поднялся вой, деревенские бабы плачут, собаки залаяли, завыли, беготня сразу началась. Вот этот шум у меня в памяти остался… Я-то думал: „Чего они плачут, когда радоваться надо? Сейчас быстро разобьем фашистов!“ Так воспитаны были… Мы, школьники, сразу побежали в военкомат. Военком говорит: „Рано, ребята, надо закончить 10 классов“».

Вспоминает И. К. Саморуков:

«И когда вдруг 22 июня утром без нескольких минут двенадцать вдруг прозвучало по радио, мы все услышали, что предстоит выступление Молотова, у меня сразу екнуло сердце. Я понял, что напала Германия. Тогда я и другие мальчишки выбежали на улицу. Там стояли мощные динамики радио и уже собирался народ. Все, затаив дыхание, ждали, что скажет Молотов. И вот Молотов начал свою речь. Сказал что-то вроде: „Сегодня в четыре часа утра германская армия на протяжении всего фронта от Балтийского до Черного моря перешла границу и пошла в наступление…“ И как раз было воскресенье, многие собирались за город. Тогда дач не было у людей, а в воскресенье все ехали за город с вещами, с гамаками. Вся толпа, двигавшаяся в сторону Колхозной площади, остановилась слушать Молотова. Сначала было полнейшее молчание. Буквально можно было услышать, как муха летит. И вдруг женский крик: „Какие мы идиоты, какие дураки! Что мы немцам только не перли! Я сама живу около вокзала, там же эшелон за эшелоном зерно шло в Германию. Мы их и одели, и обули, и накормили. Какие дураки, кого мы кормили…“ — заплакала.

Когда я пришел в свой двор, там тоже плакали многие женщины, потому что у всех их были сыновья или призывного возраста, или уже в армии. Однако уже к вечеру жизнь продолжалась, как будто ничего не произошло. Даже некоторые за город поехали, но большинство осталось дома. В нашем дворе совсем неожиданно появились незнакомые молодые люди и стали нам говорить, что надо немедленно выкопать земляное защитное сооружение. Но они это объясняли не тем, что бомбежка будет. (Да и мы сами не могли представить, что бомбежка может быть, ведь Смоленск казался таким далеким от фронта.) Незнакомцы сказали просто, что возможны налеты немецких самолетов. Нашим придется по ним стрелять. И от наших же зенитных снарядов осколки могут поразить мирных жителей города. Чтобы этого не произошло, нам надо было выкопать окоп типа блиндажа. Молодые люди объясняли, как это сделать. Но скажу по секрету, когда через два с половиной года я попал в армию и нас начали учить, как надо копать окопы, я вспомнил траншею в нашем дворе и пришел к выводу, что она была годна только для братской могилы, больше не для чего.

Однако здесь я уже забегаю вперед. А пока было еще мирное для нас 22 июня. И только на следующий день немецкие самолеты стали летать над Смоленском…»

Вспоминает А. А. Максименко:

«Войну я встретил в Куйбышеве на пути к месту службы. Поезд остановился. Я вышел на перрон, взял кружку пива, смотрю, у громговорителя собрался народ, слушают: „Война!“ Женщины крестятся. Я не допил кружку пива, быстрее в поезд, чтобы не прозевать. Вроде того: „Там война, а ты тут пиво пьешь“. Сел в вагон, а в нем разговор уже только о войне: „Как же так?! У нас же с немцами договор о дружбе?! Почему они начали?!“ Кто постарше говорит: „Они-то, конечно, обещали, но посмотрите — они же уже захватили пол-Европы, а теперь очередь дошла до нас. Там были буржуазные государства, они их оккупировали, а у нас коммунистический режим — тем более им как кость в горле. Теперь нам с ними будет трудно бороться“. Понимание, что произошло что-то страшное, было, но в то время, будучи 18-летним, я не сумел оценить всю трагедию и сложность ситуации».

Поделитесь на страничке

Следующая глава >