Глава третья Политика для политиков, а наше дело моряцкое

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава третья

Политика для политиков, а наше дело моряцкое

Вообще во все времена морские офицеры старались по возможности держаться подальше от политики. Объяснялось это несколькими моментами. Во-первых, изолированностью от внешнего мира – как в плавании, так и во время нахождения в морских гарнизонах – и невозможностью получать регулярные сведения об изменении в политических делах. Во-вторых, высокой загруженностью служебными делами. А в-третьих, традиционным флотским консерватизмом. Увы, порой политика сама находила их. В силу специфики службы (нахождение в плавании и заходы в иностранные порты, как в дружественные, так и не очень) морским офицерам, помимо их воли, время от времени приходилось оказываться в центре больших политических событий.

Историк флота Д.Н. Федоров-Уайт в своей работе «Русские флотские офицеры начала XIX века» писал: «Политические убеждения моряков начала XIX века, а в частности участие их в тайных обществах и декабрьском восстании, по недостатку места не удается разобрать сколько-нибудь полно. По этому вопросу имеется значительный печатный документальный материал в американских библиотеках, и автор надеется посвятить впоследствии этому вопросу отдельное исследование. В настоящем же очерке проблема политических убеждений и революционного движения среди флотского офицерства времен Александра I будет обрисована лишь в самых кратких чертах».

Адмирал Н. С. Мордвинов, самый выдающийся по уму и широте государственных взглядов русский морской офицер начала XIX века, пользовался очень большим влиянием и популярностью во флотской среде своего времени. Эта популярность даже пережила его. В 1845 году на его похороны, по словам его дочери, «приходили толпою… особенно… моряки, большая часть совершенно незнакомая». Мордвинов был убежденный монархист. Он говорил: «Беда была бы России, если бы власть находилась в многих руках».

Однако в своем известном «Мнении» о правах Сената он пишет: «Правительства различествуют между собой правами и ограничениями действия властей, составляющих оное, кои суть: законодательная, исполнительная, судебная. Соединение сих трех властей в одном лице или одних лицах принадлежит деспотическому управлению и сим единым соединением различествует оно от монархического… Законодателя и судью соединить невозможно в одном лице без нарушения первых правил Правосудия… Желательно, чтобы Сенат сделался телом политическим. Права, на некоторых только лицах основанные, не могут иметь твердости… Права политические должны быть основаны на знатном сословии весьма уважаемом, дабы и самые права восприняли таковое же уважение… настоящие обстоятельства, кажется, благоприятствуют ко введению избрания части сенаторов от каждой губернии… каждая губерния может присылать по два депутата в Сенат… право не может быть без свободы, и власть политическая не может существовать без прав; но право же свободного избрания есть существенное и коренное начало и основание тела политического или власти, содействующей в управлении царств земных». В этих фразах зерно проекта аристократической конституции – монархизма в отличие от деспотизма.

Как известно, Мордвинов намечался в число членов регентства декабристов, в коллеги Сперанскому. Есть также сведения, что кроме этого адмирала, «который приобрел себе репутацию русского Ариситида», хотели также пригласить в регентство другого выдающегося моряка того времени – Д.Н. Сенявина. Семевский пишет: «По словам С. Муравьева-Апостола, князь Трубецкой одно время предполагал сделать членом временного правления вместе с Мордвиновым и Сенявина. О том же рассказывал Пестель».

Граф X. А. Бенкендорф в политическом обзоре, сделанном после декабрьского восстания, называет Мордвинова главою группы «русских патриотов». Эта группа, по мнению главы жандармов, «была очень сильна числом своих приверженцев… Все старые сановники, праздная знать и полуобразованная молодежь следует направлению, которое указывается им их клубом (cercle) через Петербург… с пафосом повторяются предложения Мордвинова, его речи… Это самая опасная часть общества, за которой надлежит иметь постоянное и, возможно, более тщательное наблюдение. В Москве нет элементов, могущих составить противовес этим тенденциям… Партия Мордвинова опасна тем, что ее пароль спасение России… осуждают мероприятия правительства, кричат против немцев и желали бы видеть Мордвинова руководителем административных дел… молодежь, то есть дворянин от 17 до 25 лет, составляет… самую гангренозную часть Империи… мы видим зародыш якобинства, революционный и реформаторский дух… чаще всего прикрывающийся маской русского патриотизма… в массе… три четверти из них либералы».

Даже если скинуть с весов вероятное преувеличение влияния Мордвинова и дух либерализма среди дворянской молодежи того времени, все же намечается картина, что Мордвинов был лидером значительной части образованного общества, стремившегося обеспечить за дворянством определенные политические права. В том же рапорте Бенкендорфа есть любопытные указания на настроения флотского офицерства до декабрьского восстания и после. Видимо, шефу жандармов было очень трудно получить какие-либо точные сведения о политических взглядах тесно сплоченного флотского офицерства. Все же видно, что одной из причин недовольства моряков в конце царствования Александра I было то, что, по их мнению, флот превратился в жалкое «подобие флота». После вступления на престол Николая I моряки были недовольны тем, что от них требовали «по их выражению, пехотной выправки, они говорят, что на это у них нет времени и что подробная выправка не соответствует роду их служб». Несмотря на это, очевидно, что внимание, уделенное Николаем I флоту, дало офицерам большое нравственное удовлетворение. Флот, словами того же рапорта Бенкендорфа, «благодаря особой заботливости Государя, представляет в настоящий момент внушительную силу», хотя «флотские офицеры много говорят о неосмотрительности, с которой строят суда». Очень возможно, что этот элемент профессионализма преувеличен Бенкендорфом. Однако он бросается в глаза и в случае декабриста капитан-лейтенанта Торсона. Поэтому не исключена возможность взгляда, что значительный процент флотских офицеров среди осужденных по делу тайных обществ находился в некоторой связи с пренебрежением флотом во вторую половину царствования Александра I. Как известно, флотские офицеры составляли четвертую часть осужденных по делу Северного общества. Если же прибавить к их числу еще осужденных бывших флотских офицеров – барона Штейнгеля и М. Бестужева, то это отношение возрастет еще более.

Из трех строевых частей, принявших активное участие в декабрьском восстании, Гвардейский экипаж был единственный, пришедший на Сенатскую площадь в полном составе, с ротными командирами и большею частью офицеров. Об этом пишет Завалишин в своих записках: «всем известно, что Гвардейский экипаж был приготовлен лучше всех других полков и был единственным войском, вышедшим на действие 14 декабря в совершенном порядке и полном составе, со всеми своими офицерами». Напомним, что роты Московского полка, вышедшие на Сенатскую площадь, были подняты, главным образом, бывшим флотским офицером М. Бестужевым. Старшим в чине офицером в каре восставших был опять-таки флотский офицер – капитан-лейтенант Н. Бестужев. Таким образом, создается впечатление, что флот принимал самое энергичное участие в восстании при хотя бы пассивном сочувствии некоторых старших чинов, на что может указывать включение Н. С. Мордвинова в регентство, предположение включить Д.Н. Сенявина и участие адмирала Голонина в Тайном обществе. Из этого можно вывести заключение, что в революционное движение была вовлечена значительная часть флотского офицерства. В пользу такого мнения можно привести заявление Завалишина, что «за исключением действующих на площади и взятых с оружием в руках, никто из других членов общества, которые имели непосредственные сношения только со мною, не были арестованы и только Феопемпт Лутковский был сослан на Черное море». Замечание Н. Бестужева в разговоре с Рылеевым, что «Кронштадт есть наш остров Леон», – намек на роль, которую сыграло восстание Риего в испанской революции – можно также принять как указание на то, что декабристы имели основание рассчитывать на серьезную поддержку флотских офицеров кронштадтских экипажей. Наконец, по словам М. Бестужева, Морской корпус прислал депутацию на Сенатскую площадь: «Я проходил фас моего каре, обращенный к Неве, и вижу приближавшихся кадет Морского и 1-го Кадетского корпуса.

– Мы присланы депутатами от наших корпусов для того, чтобы испросить позволения придти на площадь сражаться в рядах ваших, – говорил, запыхавшись, один из них…

– Благодарите своих товарищей за благородное намерение и поберегите себя для будущих подвигов, – я ответил им серьезно и они удалились».

Есть еще одно указание на сочувствие кадет и гардемарин декабристам. При первом посещении Николаем I Морского корпуса на его приветствие: «здорово дети», кадеты отвечали молчанием, а в коридоре, по которому царь проходил в столовый зал, они поставили миниатюрную виселицу с пятью повешенными мышами.

С другой стороны, из воспоминаний дочери адмирала Мордвинова, что когда 14 декабря «вдруг мы услышали шум на улице, бросились к окну и увидели идущих в беспорядке солдат экипажа-гвардии, которых вел офицер с обнаженною саблею и, оборачиваясь беспрестанно к ним, говорил с большим жаром», то адмирал Мордвинов уже велел заложить карету и послал сказать сыну, чтобы тот ехал с ним во дворец; когда Государь в опасности, наш долг быть при нем. Рылеев определенно показал на следствии, что «особаго морского общества не существовало». Правда, Рылеев надеялся при посредстве братьев Бестужевых и Торсона создать отделение Общества в Кронштадте. Однако морские офицеры отговорили Рылеева, утверждая, что этот план неосуществим. После совместной с ними поездки в Кронштадт Рылеев и лично убедился, что там нет благоприятной почвы для развития деятельности Тайного общества. Как говорил Торсон, «старшие офицеры ни один не примет участия, что ни ему, ни Бестужеву повиноваться никто не будет, что рядовые всегда скорее послушают старших офицеров… составлять общество между моряками не буду».

И.М. Троицкий, автор вступительной статьи к «Статьям и письмам» Н. Бестужева, замечает, что чрезвычайно интересна попытка Рылеева получить опорную почву во флоте, как он говорит, первой и наименее аристократической части офицерства, тесными нитями связанной с такими буржуазными организациями, как Российско-Американская компания». В свете замечаний Торсона и отказа Рылеева от образования отделения Общества в Кронштадте это суждение кажется малообоснованным. Неверно и то, что флотское офицерство было «наименее аристократичною частью офицерства». По сравнению с армейскими офицерами, моряки были скорее более, чем менее «аристократичными», если это понятие вообще допустимо при рассмотрении вопроса о российском служилом дворянстве. Попытка историка-марксиста подвести классовое основание под факт участия некоторых флотских офицеров в Тайном обществе неубедительна.

При неполном изучении материалов затруднительно предложить вполне обоснованное объяснение этому участию. Во всяком случае обследование списка осужденных участников декабрьского восстания в связи со свидетельством мемуаров Завалишина, Беляева и других декабристов заставляет думать, что главное ядро осужденных моряков – офицеры Гвардейского экипажа – приняли участие в движении главным образом потому, что они находились под влиянием исключительно сильной личности – Завалишина, а также непосредственной связи Арбузова с Рылеевым и энергичному вмешательству Н. Бестужева в самый день восстания.

Офицеры Гвардейского экипажа, проживая в Петербурге, находились в постоянном общении с офицерами гвардии и имели знакомство и связи в петербургском обществе. Это общение создало в них настроения, отличные от господствовавших среди флотских офицеров Кронштадта. Настроение офицеров Семеновского, Финляндского и других оппозиционно настроенных полков гвардии передавалось и им.

Роль семьи Бестужевых во всех этих событиях также очень значительна. Однако, насколько можно судить, Н. Бестужев втянулся и в масонство, и в Тайное общество не потому, что был моряком, а потому, что происходил из Петербургской семьи, прочно связанной с интеллигенцией столицы. Даже масонская ложа Избранного Михаила, к которой он принадлежал, была интеллигентской, а не военной. Торсон втянулся в движение в результате служебных разочарований.

Можно думать, что в конце царствования Александра I флотское офицерство было недовольно правительством, но от недовольства, вызванного, вероятно, в значительной степени развалом флота, до революции еще далеко. Поэтому-то Рылеев и не мог найти себе поддержки в Кронштадте.

После этого неполного исследования материала по флотскому офицерству начала XIX века пора вернуться к гоголевскому лейтенанту и посмотреть, каким он представляется на основании этого разбора.

Через дымку завесы столетия, отделяющего нас от времен Сенявина, мы видим Балтазара Балтазаровича (персонаж пьесы Н. Гоголя «Женитьба» – ЯШ.) не в кривом зеркале гоголевского юмора, а таким, каким он был на самом деле. В стареньком скромном зеленом мундире с белыми выпушками, сшитом корабельным парусником, в порыжелой шляпе, стоит он на пушке наветренных шханец, с рупором в руке, внимательно вглядываясь в штормовые облака на горизонте. Временами он быстро окидывает взглядом паруса круто накренившегося, режущего зелено-серые волны Финского залива корабля. Тропическое солнце покрыло бронзой его лицо. Он несет в сумрачный Кронштадт мечту о коралловых атоллах Тихого океана, грезу о новой Российской империи на Тихом океане – от Аляски до Мексики. Он вспоминает веселых знакомок Палермо, Мессины, Триеста и Венеции; бору Белого моря; боевой клич сыновей Черной горы, ряды синих французских вольтижеров, отступающих под натиском матросского десанта. Горячий патриот, культурный человек, опытный моряк, смело глядевший в жерла турецких корабельных пушек на штыки наполеоновской пехоты, Балтазар Балтазарович несет из своего дальнего вояжа еще более горячую любовь к Родине, чем та, с какой он отплывал от русских берегов три года назад. Он невесел. Флот сокращают. Корабля ему не получить в командование. Он знает, что недалека отставка, полуголодная жизнь в Петербурге или прозябание в каком-нибудь медвежьем углу. Лейтенант все же мечтает о семье, о том, что его сын будет когда-нибудь бравым мичманом; что будет кому передать заветы Сенявина и рассказать героическую эпопею русского флота в Средиземном море.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.